Середина лета
В то утро Третьяк пробудился хмурый. Еремей всю ночь напролет не унимался – плакал, и Малуша то и дело подымалась, брала сына на руки, укачивала, бродя с ним из угла в угол. Затих он токмо перед рассветом, когда молодая травница догадалась положить ему в зыбку мешочек с заговоренными травами.
- Нешто захворал Еремей? – вопросил Третьяк, присаживаясь к столу. – Эка его нынче разобрало на крик! Я толком и глаз не сомкнул…
Малуша вздохнула и тихо проговорила:
- Мы с бабушкой его оглядели: все, кажись, ладно! Не смекаю покамест, отчего он эдакий беспокойный…
- Голодный, поди, был.
- Нет, что ты! Тут иное…
- Даст Бог, разберетесь с бабой Светаной! А то я эдак долго не протяну. Почитай, весь день в трудах, да после еще ночью покоя нету…
- Разве виноватая я? – Малуша вскинула на мужа взгляд. – Значится, не спится отчего-то Еремею…
- Вот и смекни, как плач его унять! – бросил Третьяк. – Ты – мать, разуметь должна, чего с дитем творится!
- Ш-ш-ш! Токмо заснул!
Малуша приложила палец к губам и кивнула в сторону занавески. Третьяк смолк ненадолго, а после хмуро проговорил:
- Никак, сызнова нынче за травами мыслишь в лес идти?
- Мыслю…
- Хм-м…
- Да я к полудню ворочусь, не тревожься! Ежели вздумаешь похлебать горячего…
- Не похлебка меня тревожит!
- Будет тебе. В лесу нынче тихо, спокойно. Бабы, вон, с девками за земляникой всякое утро ходят. Ну, и я схожу – трав соберу да и ягодок туесок, ежели поспею. Сам ведаешь, Третьяк: нынче пора настала нам с бабушкой запасы трав пополнять. Когда, ежели не летом? Не тебе ж, в самом деле, за мною с корзиной хаживать!
- Само собою. Нынче в селении и без того работы довольно.
Опустошив плошку, Третьяк с раздражением бросил в нее ложку. Малуша, стоя у печки, обернулась на мужа: тот сидел эдак стиснув зубы, что желваки ходили у него на скулах. Травница подошла к нему, села рядом.
- Ну, пошто серчаешь? Чего не по нраву тебе? Сказывай.
- Чего мне не по нраву? – переспросил Третьяк. – Да то, Малуша, что в лес ты шастаешь в одиночку! Все бабы – как бабы: толпой, с соседками хаживают, а ты…
- Я Груньку брала с собою! Да что поделаешь, коли нынче недосуг ей: у Златы дите едва народилось, Загляда с сыном возится… а хозяйство на ком? Все на ней, на девке… со скотиной управиться – ей, воды натаскать – тако же… ну, не поспеть ей всюду, дабы еще и в лес со мною бегать!
Малуша всплеснула руками, будто подкрепляя этим собственную правоту, но Третьяк по-прежнему сидел, насупившись. Что-то будто грызло его изнутри, покою не давало. Наконец, он медленно проговорил:
- От народу спасу нету… то́лки всякие ходят… домыслы…
- Каковы же?
Голос Малуши дрогнул, хотя сама она и осталась невозмутима.
- Сама, что ль, не слыхала?
- Народ завсегда чего-нибудь болтает, да токмо верить этому не надобно.
- Не надобно? Да братья, вон, ро́дные, и то сказывают, что не в меня Еремей пошел. У Балуя сын – в него уродился, у Вешняка – девка, да по всему с ним схожа. А я…
Травница переменилась в лице:
- А что – ты? Чем Еремей тебе не угодил?
- Да угодил, - скривился Третьяк, - однако ж гляжу я на него, и всякий раз силюсь черты свои распознать, а не выходит. Слышишь, Малуша?! Не выходит!
Из зыбки донесся слабый плач, и молодая мать поспешно юркнула за занавеску. Убаюкав сына, она воротилась бледная, с поджатыми губами, готовая отражать любые нападки мужа.
- Дите малое едва народилось, а ты все изъяны в нем ищешь! Ладно ли это, Третьяк?! Тебе бы радоваться, что вовсе он свет Божий увидал! Ведь раньше сроку схватило… худо все могло закончиться…
И Малуша всхлипнула, уткнувшись носом в край подола. Третьяк поморщился:
- Будет ужо слезы лить!
- Как не лить, – отозвалась Малуша, - ежели ты всюду меня попрекаешь?!
- Ну, довольно! И без того тошно! Мало нытья у нас в доме? Вона, Еремей, один за всех надрывается!
Травница насухо утерла глаза и проговорила, не глядя на мужа:
- К полудню явишься горячее хлебать?
- Поглядим, - буркнул Третьяк. – Баба Светана где? На дворе возится? Пойду-ка с ней потолкую.
Выйдя на двор, он молвил старухе:
- Малуша сызнова, никак, нынче в лес собралась!
- Так, сынок. Я ужо ее отпущу: травы собирать надобно, а мне нынче-то и до краю леса не доползти будет: ноги-то от жары пухнут!
- А дите как же?
- Дык… со мною Еремей останется – как иначе-то?
- А сдюжишь?
Бабка Светана хмыкнула:
- А куды я денусь? Далече я теперича не хаживаю, но уж за внуком пригляжу, не пужайся!
Третьяк бросил на старуху недоверчивый взгляд и проговорил:
- Пущай с Грунькой идет! Сейчас к братьям загляну – скажу, дабы невестки отпустили ее.
Травница замахала на него руками:
- Оставь, оставь, сынок! Пошто Груньку тревожить? И без того девка из сил всякий день выбивается, а ты – в лес ее гнать! Малуша сама скорехонько управится: к полудню тут будет. С этим уговором я ее и отпускаю.
- Не убудет от Груньки, ежели с Малушей в лес сходит! Пущай сама земляники наберет.
- Сынок, - вкрадчиво проговорила старуха, - ежели желаешь, дабы Грунька нам подсобила, пущай лучше ко мне приходит! Покуда она с Еремеем сидит, я стряпней займусь. А за Малушу ты не тревожься: она далече не сунется! Леса наши ей сызмальства родные… не заплутает, чай. Да и летом-то кого опасаться? Зимою волки лютовали, а нынче, сколь мужики наши не хаживали на охоту, - ни одного не видали.
- Дело ваше, - недовольно буркнул Третьяк. – Запретить я вам не могу с травами возиться, однако ж ежели она к полудню не воротится - более одну в лес не пущу! Я свое слово молвил.
- Добро, добро… - закивала бабка Светана и проводила зятя со двора пристальным взглядом.
Едва Третьяк скрылся из виду, старуха подхватилась, сколь могла быстро, и спешно поковыляла в избу.
- Малуша! – запыхавшись, кликнула она с порога. – Ступай скорее! Третьяк наказал к полудню тебе восвояси воротиться.
- Ведаю. Мы ужо поспели с ним потолковать, - хмуро отозвалась та.
- Нешто сызнова повздорили?
- Ох, бабушка! Да Третьяк с утра взъелся: Еремей ему, как водится, не угодил. Беспокойно ночь прошла, вот он и поднялся с тяжелой головой. А я разве виноватая? Покуда мешочек с травами в зыбку не положила, Еремей не утихомирился. Знамо, почуял, сердешный, что отец кровный силу свою в эти травы вдохнул…
- Ох, милая… - протянула бабка Светана, усаживаясь на лавку. – Что будет-то? Эдак всякий день в лес не набегаешься!
Малуша бросила на бабушку красноречивый взгляд:
- Покуда нужда до трав целебных есть, стану хаживать! Кто же, окромя меня, их из лесу таскать станет?
- Груньку он мыслил с тобою отправить! Насилу я отговорила… ох, внучка: как бы не приметил Третьяк чего неладного!
- Чего ж он приметит? – Малуша удивленно обернулась на нее. – Из лесу я прихожу, да еще с полными туесками!
- Так-то оно так, - тяжко вздохнула бабка Светана, - однако ж вона ты какова из лесу прибегаешь: глаза блестят, щеки горят алым цветом! Кабы не ведать, что за травами ты хаживаешь, впору помыслить и об ином было бы!
- Будет тебе, бабушка, - пробормотала Малуша. – Мы и свидеться-то толком с Ведагором не поспеваем: времечко скорёхонько пролетает! Намилуешься ли тут досыта, ежели к полудню я в селение возвращаюсь…
Старуха брякнула без обиняков:
- Не разумеешь, о чем толкую? Как бы не учуял Третьяк, что чужаком от тебя тянет! Вот чего…
Малуша на мгновение замерла, а затем вспыхнула:
- Чужаком? Экое слово противное… а нету у Третьяка чутья звериного! Этим токмо Ведагор похвастаться может…
- Ох, милая… да тут провидцем-то быть не надобно! Сердце-вещун само ему подскажет, что дело неладно… этого я опасаюсь…
- Бабушка, не прознает ничего Третьяк, ежели сама ты ни слова не скажешь!
- Да я-то молчу, молчу… ты, милая, не во мне, а в себе сомневайся: кабы не выдать чем тайны своей…
- Я не выдам! Да и разве может Третьяк в чем упрекнуть меня? По селению праздно не бегаю, с бабами да девками у колодца не чешу языком… до того ли мне? Ну, а на чужих мужей и вовсе глаз не подыму…
- Так, так… - вздыхала бабка Светана. – И все же неспокойно мне! Ты с Третьяком не спорь от греха подальше… не спорь…
- Хорошо, бабушка! Я к полудню ворочусь!
Малуша, склонившись над зыбкой, глянула на спящего Еремея и выскочила вон.
Просыпающийся лес встретил молодую травницу веселым шумом листвы, запахами хвои, мха и спелой земляники. Вдыхая полной грудью, Малуша на ходу припоминала минувшее лето, когда она повстречала Ведагора. Сладки были их первые встречи! Летний зной кружил голову, а цветочный ковер на заветной поляне манил пасть в объятия мягких трав…
- Ну, здравствуй, моя любушка! А это – тебе гостинец!
Малуша вздрогнула от неожиданности, когда на тропе перед ней внезапно вырос чародей с туеском крупной спелой земляники. Высокий, статный, с рассыпавшимися по плечам темными кудрями, он обжег ее жаром своего взгляда и прикосновения, взяв за руку. Не поспела травница слова молвить, как он жадно припал поцелуем к ее губам.
- Напужал ты меня, - выдохнула, наконец, она. – Мыслила я, на поляне поджидать станешь!
- Не утерпел, радость моя! Моченьки нету дожидаться… сказывай скорее: как сын наш? Как Еремей?
- Краше его в целом свете нету! – улыбнулась Малуша, и вдруг погрустнела: – Токмо не спится ему отчего-то по ночам… нынче вот не унять было, покуда мешочек с травами твоими не положила в зыбку! А под утро вдруг – затих…
- Вона оно что… - задумчиво протянул Ведагор.
- Сама уразуметь не могу, пошто эдак! Днем-то, бывает, все с ним ладно: спит крепко – не шелохнется, а ночью… ох… оттого и Третьяк ходит хмурый! А я разве виноватая?
- Само собою – нет. Лучшей матери, нежели ты, Малуша, я для своего сына и не желал бы!
Травница слегка заалелась и тихо произнесла:
- По правде молвить, мы с бабушкой из сил выбились: и травами горницу окуривали, и заговоры над Еремеем читали, и водою крещенской умывали…
- Крещенской? Это каковой же?
- Святой, значится. Она помогает хвори исцелить.
- Это по вере вашей, христианской? Хм-м…
Чародей невесело усмехнулся. Вот и ему давно уж вкус ключевой воды в лесном ручье диковинным казался. Сколь ни убеждал он себя, что все это выдумки, а чутье говорило обратное. Всякий раз, являясь на ручей с ведерками, Ведагор утолял жажду, зачерпывая одну пригоршню воды за другой, и всякий раз убеждался: не та вода, хоть ты тресни! Чистая, как слеза, в самых недрах земных зародившаяся, а – не та!
Столь глубоко задумался чародей, что не слыхал, о чем Малуша ему сказывала.
- А что Еремей, - невпопад вопросил он, - и впрямь спит худо? Давно ли эдак?
- Да почитай, уж не первая седмица пошла…
- Ну вот что: ты тот мешочек с травами заговоренными из зыбки не вынимай. Уразумела?
Ведагор, сдвинув брови, остановился посреди тропы и пристально взглянул на Малушу.
- Уразумела. А разве… дурное чего ты чуешь? Нешто и впрямь захворал чем наш сын?!
Травница в страхе зажала рот рукой. Чародей шагнул к ней, обнял, крепко прижал к себе. Проговорил на ухо:
- Не пужайся: ничего с нашим сыном не случится. Здоров он, сердцем чую! А что до остального… надобно мне поразмыслить… а ты сказывай, сказывай еще про Еремея: дюже лю́бы мне речи твои!
Малуша пустилась сказывать, а Ведагор – внимал ей, не перебивая. Довольная улыбка не сходила с его лица, но взгляд оставался задумчиво-темным. Что-то изнутри глодало чародея, но молодая травница, поглощенная своим восторгом, этого не смекала…
Ближе к полудню они расстались на краю леса, и каждый пошел своею дорогой. Ведагор, мучимый жаждой, по пути то и дело прикладывался к баклаге с водой, висящей на поясе. К тому времени, как он добрался до привычных мест, баклага опустела. Недолго думая, чародей свернул к ручью…
Опустившись на колени у берега, Ведагор умылся и наполнил баклагу. Затем, зачерпнув пригоршню ключевой воды, поднес к ее губам… и, фыркнув, вылил на землю. Его пробрала невольная дрожь: вода пахла смертью. Нет, для простого человека она бы, вестимо, не имела скверного запаха, но звериное чутье Ведагора не могло обмануть.
Поднявшись на ноги, он пошел вверх по ручью, и спустя сотню шагов, наткнулся на мертвую лисицу, лежащую возле самой воды. Оглядев ее, Ведагор покачал головой: лисица была еще молода и без единой раны на тельце...
- Чудно́ это все… - хмуро пробормотал чародей. – Чудно и дюже как нехорошо…
Лисицу он закопал в отдалении от ручья и, когда покончил с делом, солнце уже садилось. Воротившись к берегу, Ведагор сызнова порешил отведать воду, и склонился над собственным отражением…
Из воды на него глянул темнокудрый молодец, и чародей невольно усмехнулся, огладив свою черную бороду, которая стала на порядок гуще, нежели зимой.
- Эка я оброс-то! – хмыкнул он вслух. – А борода знатная… ну, не за бороду же меня Малуша полюбила!
Ведагор зачерпнул воды, но испить не поспел…
«А за что… тебя… любить-то?» - прошелестел где-то совсем рядом неживой хриплый голос.
Слова эти прозвучали столь явственно, что сердце чародея невольно стукнулось о ребра от неожиданности. Он резко обернулся, но позади никого не оказалось. Сглотнув слюну, Ведагор вскочил на ноги и не спеша огляделся. Вокруг было пугающе тихо. Он стоял один в лесу, возле ручья, и токмо ели качали на ветру своими мохнатыми лапами в лучах закатного солнца…
Назад или Читать далее (Продолжение следует)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true