все главы здесь
Глава 119
Степан медленно перевел взгляд на Настю. И теперь он смотрел уже иначе. Не как на человека, которого жалеют издали, и не как на ту, которую можно просто «понять». Он смотрел так, будто жизнь вдруг стала другой и ему самому в этой жизни нужно заново выбрать, кем быть. Снова выбрать. Но уже не будет того времени, что было в Кукушкино. Нужно прямо сейчас. Быстро.
И внутри у него пошел тяжелый, медленный разговор с самим собой.
«Робятенок… девка… будеть…»
Он даже не сразу понял, что это значит для него лично. Сначала было только оцепенение. Потом — резкое, почти болезненное чувство ответственности, которого он не знал раньше.
И следом, уже жестче:
«И я чичас тут стою и думаю о себе… а она одна енто усе несла…»
Он снова посмотрел на Настю. Она была такая маленькая, беззащитная, вся сжавшаяся, испуганная.
И вдруг в нем поднялось что-то окончательное — не решение даже, а внутренний поворот, от которого уже не отступить.
Он тихо выдохнул и не своим хриплым голосом сказал:
— Настя… я…
Но дальше слова не пошли.
Лукерья не спешила говорить дальше. Смотрела на Степана долго, будто взвешивала, сколько он сейчас выдержит. Потом заговорила так же ровно, почти буднично:
— Ты от приехал севодни… а она и не знат, куды себе такую девать.
Степан едва заметно нахмурился, не понимая еще, к чему она ведет.
Бабка не остановилась:
— Знашь, чевой удумала?
Лукерья посмотрела на Степу строго:
— Грех страшнай… робятенка извести.
Степан резко выдохнул.
— Как… извести?.. — голос у него совсем сорвался на хрип.
Он перевел удивленный взгляд на Настю. Она сжалась еще сильнее, слезы падали на сарафан.
И вот тут у Степана все совсем смешалось.
«Она… хотела… не сказать… скрыть… исчезнуть… и все это — одна… для мене…»
Лукерья сделала шаг ближе, голос ее стал тише, но от этого еще тверже:
— Ты думал, к чистой девке пришел? А пришел к бабе, што уже боль да стыд прошла. И робятенка под сердцем носить. И ежеля ты чичас отворотишьси — то не от яе, а от себе. Ежеля ты к ей с душой пришел — то и не дели таперича. Ни яе, ни то, што у ей под сердцем. Инако — уходь отседова.
Степан глядел на Лукерью и стоял не в силах шевельнуться. Внутри что-то все еще пыталось сопротивляться — не словам даже, а самому смыслу происходящего. Но это сопротивление было слабым, рассыпчатым, как песок. Он медленно перевел взгляд на Настю.
Она подняла глаза — и сразу же отвела, будто не выдержала его взгляда.
Слов у него не было. Все, что он мог сказать «правильного», вдруг стало лишним и пустым.
Он просто смотрел на нее — и в этом взгляде уже не было прежней уверенности, только тяжесть понимания и какая-то новая, еще не оформленная боль.
Настя дрогнула.
— Я… — попыталась она, но голос сорвался.
И тут Лукерья тихо, почти устало, но так, что оба услышали каждое слово, сказала:
— Довольно вам глазьями-то мерятьси. Живое перед вамя. Не ломайтя то, чевой и так на ладан дышить.
Степан чуть качнул головой, отгоняя лишнее. Потом очень медленно протянул руку и коснулся Настиной ладони.
Настя дышала неровно. Слова в ней уже поднялись, но выходили с трудом, ломаясь на каждом вдохе.
— Я… я подумала… — начала она, не глядя на него. — О тебе подумала… што ж у тебе своих робят нет… Катины не твои… и теперича ишо и…
Она запнулась, будто сама себя остановила. В горле встал ком, и дальше говорить стало невозможно.
Степан резко, почти испуганно поднял голову.
— Молчи, Настя, — сказал он тихо, но так твердо, что слова не посмели спорить.
Она замерла.
Он чуть сильнее сжал ее пальцы — не больно, но так, чтобы она точно почувствовала эту перемену.
— Катины — мои, — сказал он твердо. — Батька я им.
Пауза была короткая, но тяжелая.
Он перевел дыхание и добавил, не отводя от нее взгляда:
— И твой робятенок — тожеть мой. Батька я яму. А ты усем им мамка. От так. А тебе… тебе мужем справным буду. Сама жисть нас друг к другу привела. Нет! — покачал он головой. — Не жисть. Господь. А он лучша знат, кому куды деватьси.
На последнем слове голос у него чуть дрогнул, но он не отступил ни на полшага внутри себя, перекрестился твердым жестом.
Бабка и Настя тоже перекрестились троекратно.
Настя будто не сразу поняла его слов, зажмурила глаза сильно, до боли, потом резко открыла.
— Степа! — крикнула она и кинулась в объятья любимого.
Лукерья стояла в стороне, не вмешиваясь. Только смотрела — внимательно, тяжело, по-стариковски спокойно, будто проверяла, выдержат ли они дальше.
И в горнице после громкого крика стало тихо — все наконец встало на свое место, хоть и ценой боли… и смерти.
… В этот момент в хату осторожно, почти на цыпочках, зашла Дарья. С порога, не глядя ни на кого, сказала вполголоса, но решительно:
— Степа, санок! Нам с батькой домой надоть ехать. Видно, што не увидимси до весны. А потома уж сюды перейдем, коль ты тута ишо будешь.
Степан вздрогнул, будто его только что окликнули. Он резко поднялся, и по тому, как дрогнули руки, было видно — все в нем сейчас ходит ходуном.
— Мам… ты б батю позвала сюды, — сказал он торопливо. — Я важное сказать хочу вама.
Дарья сразу насторожилась, закивала часто, будто поняла, что именно хочет сказать сын, и боялась, что он передумает, выскочила из хаты. Вернулась быстро, почти бегом, ведя за собой Федора.
Настя все поняла еще до того, как они переступили порог. Сердце у нее ухнуло вниз и застучало так, что, казалось, все слышат. Она сидела, не поднимая глаз, и только пальцы теребили край передника.
Степан тоже волновался — это было видно по лицу, по дыханию, по тому, как он глотал слова. Говорил он быстро, почти без пауз, словно не давал себе передумать, словно отсекая путь назад. И правда — назад он не хотел.
— Мам… бать… — начал он. — Дети Настенька и Тишка — мои. И вот жена моя, мамка их.
И он, не колеблясь, указал на Настю.
Настя вспыхнула, покраснела до корней волос, прикрыла лицо рукавом. В горнице стало так тихо, что вдруг все услышали, как в светлице кто-то из детей захныкал во сне.
Слова Степана будто повисли в воздухе. Никто не двинулся, не вымолвил ни звука. Дарья удивленно смотрела то на сына, то на Настю.
И вдруг лицо ее дрогнуло, глаза наполнились слезами, и она, всплеснув руками, кинулась к Степану, обхватила его за шею, прижалась щекой.
— Степушка… — всхлипнула она. — Да я ж давно о такой невестке мечтала… Чтоб тихая, сердечныя, штоба деток любила… Господя, благодарствую Тебя…
Она плакала не горько, а светло, радостно, с ее плеч вдруг сняли тяжесть, которую носила давно.
Федор стоял чуть в стороне. Лицо у него было строгое, собранное. Он медленно подошел к сыну, подал руку — крепко, по-мужски. Потом, помедлив, притянул Степана к себе и обнял коротко, но так, что в этом объятии было и согласие, и признание, и отцовская сила.
Дарья, вытерев слезы рукавом, тут же повернулась к Насте, шагнула к ней и обняла крепко, по-матерински, прижав к груди.
— Ну вот ты и моя таперича доченька… — прошептала она. — Родныя ты моя. Скока лишнева прошли. Надоть бы сразу так.
Буду очень благодарна за любую поддержку. Здесь
Татьяна Алимова