все главы здесь
Глава 120
НАЧАЛО
Настя дрогнула и шепотом сказала, не поднимая глаз:
— Тетка Дарья, а ишо… — она помедлила. — Степ… ты сразу мамке с батькой скажи усю правду. Пущай тожеть знають.
В хате снова стало тихо. Бабка Лукерья, до того молча стоявшая у стены, чуть кивнула.
— Прально, — сказала она негромко. — Не гоже жисть с утайки начинать.
Степан согласно кивнул, внутри него уже все решилось, и сказал глухо, но твердо:
— Да… чичас усе скажу.
Дарья сразу насторожилась, испугалась даже, схватилась за грудь:
— Чевой жа ишо?.. — вырвалось у нее.
Степан не стал тянуть. Сказал сразу, как есть, разом перерезал узел:
— Бать, мам… у ту ночь, как вы помнитя, шалыганы те… Ефим да Васятка… налетели на приют. В обшем, снасильничал Ефим над Настей тада. От так.
Дарья ахнула, прижала ладонь ко рту, глаза наполнились слезами. Она снова шагнула к Насте, обняла ее крепко:
— Настенька… миленькая… Господя ты мой… вседержитель наш! Да чевой жа деетси? Люди добрыя, скажитя мене на милость!
Настя, чувствуя, что Степану тяжело говорить дальше, сама подняла голову и тихо, но ясно сказала:
— Тетка Дарья… я с тех пор чижолая. К весне рожать мене. Вчерась хотела извести робятенка, да бабка не дала.
Слова эти ударили в грудь. Дарья закачалась, прижала Настю еще крепче, гладя по спине и целуя. В глазах ее было все сразу: и жалость к девке, и боль за сына, и растерянность, и страх.
— Да чевой жа ты, Настенька, лебедушка, удумала? И прально, што бабка не дала. Ничевой! Вырастим усех троих. Господь наказывал нама добрее быть. А робятенок твой сперва, а потома ужо… — не договорила Даша, хотя и так было всем понятно, что она хотела сказать.
Степан тут же шагнул ближе, заслоняя собой их обеих, и сказал быстро, не оставляя места сомнению:
— Мам… Настиному робятенку тожеть батькой буду. От и усе сказал таперича.
Дарья отстранилась, посмотрела на сына. Сердце у нее разрывалось. Перед глазами — он, ее Степушка, добрый, тихий, с тремя детьми на руках, ни один не от него. Жалко было его до слез, до боли. И тут же — Настю, изломанную, напуганную, держащуюся из последних сил.
— Ну а мы тада бабкой да дедом, — она посмотрела на мужа, тот тут же кивнул.
Но тут мысль сама, без спросу, вырвалась наружу:
— А свои-то… — прошептала она. — А свои у тебе будуть, санок?..
В хате повисла тишина. И тут бабка Лукерья, будто услыхала не слова — саму материнскую боль, сказала ровно, уверенно, как приговор и как обещание разом:
— Коль ента дурында довела б дело до конца севодни, так и не было бы. А таперича — будуть. А то как жеть.
Дарья всхлипнула, перекрестилась дрожащей рукой и вдруг заплакала навзрыд — не от горя уже, а от того, что жизнь, какая ни есть, все-таки продолжается.
Подошел Федор:
— Ну чевой ты, Дашка! Усе ладно будеть. Как-нибудь. Весна придеть — сюды придем. Местя легша.
Он гладил жену по платку и прижимал к себе.
— Таперича у Кукушкино надоть. Давай! Айда. Пора ужо.
…Собрались провожать Дарью с Федором всем приютом. Засуетились, задвигались — в мешки да узлы наложили зайчатины вяленой. Этого добра хватало. Хорошо зайцы летом ловились.
Рыбы вяленой Митрофан положил, грибов лесных Марфа дала, яблок моченых — крепких, ядреных дед дал. Дарья отмахивалась, смеялась сквозь слезы:
— Да есть у мене, дед, ну полно вам. Усе есть.
— Цыц! — прикрикнул Тихон и брови свел, будто строжась. — То — у тебе есть, а то — лесныя. Другия оне, совсема другия. С горчинкой да кислинкой приятной.
Лукерья подошла последней, сунула Дарье в руки несколько склянок.
— Енто — от хвори у животе. Енто — от головы… — бормотала она, перебирая склянки. — А от ента… — бабка наклонилась, что-то тихо сказала Дарье прямо в ухо.
Та вдруг вспыхнула, покраснела вся, замахала на бабку руками:
— Ай, ну тебе… да ты чевой придумала? — исподтишка глянула на Федора — не услыхал ли, — но настойку все-таки взяла и спрятала поглубже.
В лес двинулись всем приютом — разве что Аксинья да Лиза с малыми остались в хате. А остальные вышли, двинулись по утоптанной тропе. Снег под ногами поскрипывал, воздух был чистый, морозный, и от этого прощание казалось еще горше — все понимали надолго, до того, как река откроется.
Дарья шла, то и дело оглядывалась, крестила приют, Настю, Степана.
Вышли к берегу. Река лежала темная, октябрьская, тяжелая, как свинец. Вода шла медленно, без шума, только по краю, у камыша, тонко позвякивал ледок — ночами уже прихватывало. От реки тянуло сыростью и холодом, и этот холод будто сразу напоминал: дальше — разлука.
Дарья сначала подошла к невестке, обняла крепко, по-бабьи, прижалась щекой к щеке.
— Берегиси сама, доченька, — прошептала. — И Бог тебе сбережеть. И деток береги, да Степку моева тожеть.
Потом прощалась с дедом, бабами, ребятишками — Анфисой и Мишаней.
К Степану подошла последнему. Долго смотрела, будто запоминала на долгое время, потом перекрестила и сказала тихо, но твердо:
— Прально ты усе сделал, санок. Соколенок мой!
Федор молча пожал руку Степану, кивнул Лукерье, деду, бабам, поднял Анфиску высоко, Мишаню даже подкинул, сказав:
— Чевой-то ты больна лехкай! Давай-ка до весны чтоба вырос.
Мишаня кивнул согласно.
Лодку подтянули, поставили на воду. Федор придерживал, Степан подавал узлы. Клали аккуратно, по-хозяйски: мешки с вяленым — в корму, склянки — меж тряпьем, чтоб не побились. Дарья все суетилась, то платок поправит, то узлы переставит, то оглянется назад, на лес…
— Ну, с Богом, — сказала она и перекрестилась троекратно.
Федор оттолкнулся, лодка качнулась, послушно пошла, разрезая темную гладь. Дарья сидела прямо, не оборачиваясь сначала, потом все-таки оглянулась, подняла руку. Степан шагнул к самой кромке, Настя рядом, зябко поежилась, хотя мороз еще не взял по-настоящему.
Лодка уходила медленно, и долго еще было видно, как белеет платок Дарьи, а потом вдруг резко исчезла, будто и не было ее.
Все стояли молча. Никто не спешил расходиться.
Степан осторожно, будто не был уверен в своем праве, обнял Настю за плечи. Не прижал — только коснулся. Она не отстранилась, подняла на него глаза, посмотрела благодарно, любовь плескалась в ее глазах.
Степан тяжело вздохнул и подумал: «Эх, как бы и мене залюбить яе так же!»
Митрофан подошел к Марфе, взял ее под руку, прижал к себе крепко, по-мужицки, без нежностей, но так, что стало ясно: любовь меж ними.
Дед кашлянул, наклонился к Лукерье, сказал вполголоса, с лукавством:
— Ну что, Луша… усе по парам. И нам бы с тобой, а?
Лукерья внутри дернулась радостью, теплой, неожиданной, — да виду не подала. Глянула строго, прищурилась:
— Чевой, старый дурень, удумал? Ить Галя одна, Лизавета, Аксинья… Не до глупостей нонче. Робят поднимать. Успеть бы!
А дед уцепился, не отпуская:
— А ты пообещайси. Коль усе бабы при мужиках будуть — и ты у мою хату придешь.
Лукерья усмехнулась краешком губ, отвернулась к реке:
— Глядь ты… наперед живеши.
Но дед заметил — усмешку-то заметил. И этого ему было довольно.
Постояли еще немного. Потом один за другим потянулись в лес, на тропку, к родному дому.
Друзья! Если вам нравится роман, и вы хотите читать дальше, то маякните — я готова писать… с вашей поддержкой.
можно здесь
Татьяна Алимова