Страницы жизни академика Дмитрия Лихачева
Родился при царе, пережил блокаду, работал «временно исполняющим должность лошади», опубликовал 1337 научных работ по литературоведению и культурологии, а в 80 лет стал виднейшим общественным деятелем России.
Дмитрий Сергеевич Лихачев родился в Санкт-Петербурге 27 ноября 1906 года в семье главного инженера Печатного двора. С четырехлетнего возраста родители водили Дмитрия в Мариинский театр — благодаря знакомству с оркестрантами, они имели ложу на все балетные абонементы.
8 февраля 1928 года, когда столовые часы в доме инженера Сергея Лихачева впервые за 21 год ,пробили восемь раз, в дверь грубо постучали.
Вошли двое — следователь в форме и комендант здания. Следователь вел себя вежливо и уверенно. Зная, что ищет, он подошел к книжной полке и вытащил книгу Генри Форда «Международное еврейство» в красной обложке. В 1928 году она считалась антисоветской. Коротко объяснив суть дела, следователь сказал, что Дмитрий поедет с ними, и учтиво подал побледневшему инженеру стакан воды.
Дмитрия погрузили в черный «Форд» и отвезли в дом предварительного заключения на Шпалерной улице в Петербурге.
Там его обыскали, отобрали нательный крест и серебряные часы, а потом отправили на пятый этаж, в камеру номер 273, с черными от плесени стенами и мягким от грязи полом. «273 — это градус космического холода», — много лет спустя напишет в своих мемуарах академик Лихачев, осужденный позже на пять лет Соловецких лагерей.
В одиночке № 273 сидели по трое. Соседи в камере постоянно менялись. Один из них, профессиональный вор, научил Дмитрия тепло одеваться перед допросом, т.к. — теплая одежда помогала быть более спокойным. Потом Лихачева перевели в общую камеру, прозванную «библиотечной», где арестанты — по большей части интеллигенты, дворяне и духовенство — развлекали друг друга докладами на неожиданные и экстравагантные темы.
Лихачев провел на Шпалерной 9 месяцев, а после приговора отправился в Соловки , вместе с другими осужденными в вагоне, разделенном на клетки. С собой был большой кондитерский пирог, овечий полушубок, матрасик для нар, эмалированная кружка и детское пуховое одеяло. Все это, уложенное в плетеную корзинку, успели передать ему на вокзале родные.
До места заключения добрались не все : уже на пароме, который доставлял арестантов на остров, многие задохнулись или умерли, стиснутые в трюме до переломов костей и кровавого поноса. Была середина октября.
В бараке, где поселили вновь прибывших, под нарами жили голые беспризорники, «вшивки», проигравшие в карты всю свою одежду. Они не ходили на работы, потому что им было не в чем, только высовывали из-под нар худые грязные руки и просили еды.
На Соловках дипломированный филолог и сын дворянина Дмитрий Лихачев успел поработать пильщиком дров на электростанции, грузчиком в порту, электромонтером на заводе, рабочим в лисьем питомнике, коровником в сельхозе, железнодорожным диспетчером на строительстве Беломорско-Балтийского канала и даже вридлом (временно исполняющим должность лошади) — человеком, которого запрягали в упряжку тяжело нагруженных саней.
В первые месяцы у Лихачева не было места на нарах и ему приходилось стелить матрас на полу после того, как все улягутся. На Соловках у него сразу начал болеть желудок. Это была язва, о которой он еще не знал. В один из дней, вернувшись с работы, Дмитрий Сергеевич почувствовал сильную головную боль, у него поднялась температура и начался бред
Друзья из «Космической академии» (четверо из девятерых встретились на Соловках в бараке роты № 14) под руки донесли его до тюремной больницы, где на следующий день был поставлен диагноз — сыпной тиф.
Всех фигурантов дела КАН освободили на полгода раньше срока — Лихачев вернулся в Ленинград летом 1932 года с удостоверением «Ударник Белбалтлага» в кармане. В Ленинграде было очень голодно, кроме того, в город ежедневно приезжали беженцы из деревень — жертвы раскулачивания. Они побирались на улицах и ночевали в подъездах.
Зимой 1933 года прямо посреди рабочего дня у него пошла горлом черная кровь — открылась язва желудка. В следующие несколько лет Лихачев подолгу лежал в больницах, где занимался «беспорядочным чтением». В 1934 году Лихачева взяли в Издательство Академии наук СССР на должность «ученого корректора». Там он заинтересовался проблемами текстологии, начал собирать книги по издательскому делу и художественному оформлению книг. Через год он опубликовал свою первую серьезную статью — «Черты первобытного примитивизма в воровской речи», материалы для которой собрал на Соловках.
В 1938-м Дмитрий Сергеевич стал сотрудником Института русской литературы (Пушкинский Дом) и принял участие в написании второго тома книги «Культура Древней Руси». Свою главу о литературе XI–XIII веков он «переписывал не менее десяти раз» и впоследствии получил за нее Государственную премию.
В середине июня 1941 года Дмитрий Сергеевич Лихачев защитил кандидатскую диссертацию о новгородских летописных сводах XII века, а уже в начале июля был зачислен в институтский отряд самообороны, получил охотничью двустволку и начал обучение строевой подготовке, которое проходило на площади перед зданием исторического факультета.
Впрочем, очень скоро обучение прекратилось в силу полной своей бессмысленности. В институте начались сокращения. А увольнение в первые годы войны в Ленинграде почти всегда означало смерть. Человек, не имевший работы, лишался права получать продуктовые карточки — а кроме как по карточкам еды в городе было не достать. Картофельные поля в пригородах перекопали по несколько раз, женщины объединялись в группы и ездили на капустные поля срезать кочерыжки.
Вот как писал о начале войны сам Дмитрий Сергеевич: «Многие научные сотрудники бессмысленно погибли в Кировской добровольной дивизии, необученной и безоружной. Еще больше погибло от бессмысленных увольнений. Вымерли все этнографы. Сильно пострадали библиотекари, умерло много математиков. Но зоологи сохранились — многие умели охотиться».
Сотрудникам Физиологического института помогли выжить бездомные собаки, обитавшие во дворе: физиологи съели собак.
Уволенные сотрудники института, оставшись без карточек, приходили в академическую столовую около Музея антропологии и этнографии лизать тарелки.
Скоро в городе начались регулярные бомбежки, которых никто не боялся: голод был страшнее. Жена Лихачева Зинаида Александровна поменяла свои золотые часы на 750 граммов риса. За одно платье на рынке можно было получить килограмм хлеба или полтора килограмма дуранды, которая в мирное время использовалась как корм для скота. Ели столярный клей. Его варили, добавляя специи, и делали студень, который подавали с уксусом и горчицей. Однажды Дмитрию Сергеевичу удалось раздобыть в институте е восемь плиток столярного клея — это была большая удача.
К середине осени в городе не осталось ни собак, ни голубей, ни воробьев. На улицах лежали трупы, которые никто не хоронил, потому что на умерших, но не похороненных , можно было получать карточки. У трупов срезали одежду и мясо до костей.
«В огромном красном доме бывшего Человеколюбивого общества, — писал в мемуарах Дмитрий Лихачев, — обнаружили следующее. Кто-то якобы торговал картошкой. Покупателю предлагали заглянуть под диван, где лежала картошка, и когда он наклонялся, следовал удар топором в затылок. Так съели одну из служащих Академии наук — Вавилову».
В домах не было ни света, ни воды, не работало радио. Зима началась рано, и очень холодная. Голодные люди часто не могли уследить за своими буржуйками — из-за этого часто случались пожары. Многие сгорали заживо: не было сил выбраться из дома. При этом продолжались аресты. Когда власти готовили Ленинград к сдаче, простой разговор двух людей о том, что им придется делать и где скрываться, если город займут немцы, мог быть истолкован как государственная измена.
Лихачев, как и другие выжившие сотрудники института, через день ходил на дежурства в Пушкинский Дом. Зимой там начали делать и раздавать дрожжевой суп — вонючую массу из перебродивших в воде опилок. Этот суп многих спас от голодной смерти. За водой ходили к Неве, поднимаясь по обледенелым берегам с погруженной на санки детской ванночкой, в которую опускали лыжные палки — чтобы расплескивать по дороге меньше воды.
В декабре в Институт русской литературы заселились моряки с пришвартованного на Неве турбоэлектрохода «Вячеслав Молотов». Они пообещали начальству каждый день давать сотрудникам по тарелке чечевичного супа. Взамен в комнаты, в которых они жили, снесли всю лучшую мебель, в том числе диван Тургенева, кресло Батюшкова и часы Чаадаева. Ночами моряки бродили по музею и вскрывали шкафы в поисках сокровищ. Потом они внезапно исчезли, а вместе с ними исчезло все, что можно было унести. От часов Чаадаева осталась только позолоченная дощечка с надписью «Часы Чаадаева».
В феврале 1942 года на подоконнике в квартире Лихачевых умерла от истощения мышь
В марте Дмитрий Сергеевич на несколько недель лег в стационар для дистрофиков в Доме ученых — в это время семья (жена и две дочери) могли получать еду по его карточкам.
Вернувшись из стационара домой, Лихачев по заказу ленинградского обкома начал собирать материалы для книги об обороне русских городов. Меньше чем за 2 месяца они с профессором Марией Тихановой написали книгу «Оборона древнерусских городов». Уже осенью 1942 года ее опубликовали и начали распространять среди солдат в окопах под Ленинградом, для укрепления боевого духа.
«Писалось хорошо, — вспоминал Лихачев. — Дистрофия на работе мозга не сказывалась».
Через два года после окончания войны Дмитрий Лихачев защитил докторскую диссертацию об истории литературных форм летописания XI–XVI веков. В 1950 году опубликовал двухтомный труд о «Повести временных лет»; в 1953-м стал членом-корреспондентом Академии наук СССР; в 1954-м возглавил сектор древнерусской литературы Пушкинского Дома; в 1958-м выпустил монографию «Человек в литературе Древней Руси», а в 1962-м — книгу «Текстология», изменившую фундаментальный подход к анализу литературных памятников культуры.
Он категорически не принимал логику, по которой до сих пор строятся многие школьные и вузовские учебники по истории, когда при изучении того или иного периода сначала подробно изучаются экономика и политика, а потом, в конце раздела, как бы между прочим — культура, часто поданная как сухой перечень отдельных достижений. «Экономика — не самоцель, — писал Лихачев. — Культура может быть целью. Сделать человека порядочным, счастливым, способным воспринимать любовь, красоту, природу, в состоянии только искусство».
Лихачев стал первым ученым в мировой медиевистике, который для установления подлинности текста сосредоточился не на самой книге, а на ее авторе.
В 1967-м Лихачев опубликовал книгу «Поэтика древнерусской литературы», опровергнувшую взгляд на «евразийскую» природу русской культуры, и стал почетным доктором Оксфордского университета. Через два года он получил за эту книгу свою вторую Государственную премию, а в 1970-м стал действительным членом Академии наук СССР. Правда, только с четвертой попытки: из-з из-за сложных отношений с властями его трижды проваливали при избрании.
В октябре 1975 года за отказ подписать письмо против Андрея Сахарова, Дмитрия Сергеевича, которому было 68 лет, его избили в подъезде собственного дома
. За час до выступления, которое должно было состояться в актовом зале филфака ЛГУ, на лестничной площадке на Лихачева напал человек с наклеенными черными усами и кулаком ударил его в солнечное сплетение, потом в сердце. Но сердце академика защитила папка с докладом по «Слову о полку Игореве».
Несмотря на сломанные ребра, Дмитрий Сергеевич позвонил в милицию и бросился искать нападавшего по дворам. А потом поехал делать доклад. Милицейское расследование результатов не принесло результатов.
В мае 1976 года Дмитрий Сергеевич вернулся в город после майских праздников, которые он провел с семьей на даче, и застал дома милиционера, разгуливавшего по квартире. Окна балконной двери были разбиты.
Оказалось, что ночью неизвестные повесили бак с горючей жидкостью (смесь ацетона с керосином) на входную дверь и пытались через резиновый шланг закачать ее в квартиру. Но щель была слишком узкой, и тогда они стали ломиком раскачивать дверь, после чего сработала сигнализация. Поджигатели бежали, оставив под дверью канистру с жидкостью и многочисленные отпечатки пальцев на стенах подъезда. На следствии канистра была уничтожена, отпечатки со стен смыли, через несколько месяцев безрезультатных «поисков» женщина-следователь благожелательно сказала Лихачеву: «И не ищите!» Попытку поджога его квартиры Дмитрий Сергеевич связывал со своим участием в написании главы о Соловках для книги Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ».
Власть признала заслуги академика Лихачева, когда ему было уже за восемьдесят. Перестройка стала его временем. Вот как вспоминала об этом внучка Дмитрия Сергеевича: «В одночасье солнечным летним днем дед перестал быть опальным — письмо от Раисы Горбачевой привез фельдъегерь, примчавшийся на серебристом автомобиле. Дед внутренне просиял. Вряд ли его так волновало отношение властей, он просто сказал кому-то невидимому: „То-то же!“ Дед считал, что справедливость начинает торжествовать, осталось еще немного — публичный суд над коммунистической партией, похороны мумии Ленина — и черная полоса в истории страны закончится».
В период перестройки академик Лихачев стал культовой фигурой общенационального масштаба и, по словам его близкого друга писателя Даниила Гранина, «министром той культуры, которой власть не занимается». Гранин писал: «В зрелый период жизни Лихачев действует как подлинный паладин, сражающийся в честь „Прекрасной дамы“ — России и ее великой культуры».
«Все мои статьи имеют не проповедническую цель, — размышлял 92-летний Лихачев за год до смерти, — а являются определенными поступками в борьбе за сохранение культуры, не только русской, а культуры в целом. Перечислю бегло объекты моей озабоченности: это Невский проспект в Петербурге, Кремль в Соловках, подмосковные усадьбы (в первую очередь Мураново и Шахматово), фрески в Новгороде, Воронцовский дворец в Алупке, парки в Петергофе, Пушкине, Гатчине, Павловске, Выборге, озеро Байкал, научные библиотеки, рукописные собрания, состояние запасников музеев, средних школ и высших учебных заведений. Не могу сказать, что мои усилия не дали результатов. Напротив, большинство моих акций оказались успешными».
В начале октября 1999 года в Князь-Владимирском соборе на Петроградской стороне Северной столицы всю ночь горела свеча. Здесь читали Псалтирь над умершим. Ко Господу преставился Дмитрий Сергеевич Лихачев – «богатырь духа, прекрасный пример человека, который сумел осуществить себя». Такой разный XX век почти полностью поместился в жизни этого богатыря
«Он говорил, что, если полагать, что время есть, то не понятно, как может существовать Святая Троица – Бог-сын, Бог-отец и Святой дух. Это временной парадокс – как отец может существовать одновременно с сыном. Но этот парадокс существует только в том случае, если мы считаем, что существует время. Лихачёв говорил, что время дано нам по нашей слабости, мы заперты в нем, иначе не смогли бы охватить события нашей жизни. А потому Лихачёв (…) уверен – времени нет!»
Специальным указом президента России 2006 год, в честь столетнего юбилея, был объявлен Годом академика Лихачева. Были переизданы многие его труды, признаны научными работы, относившиеся ранее к публицистике. Через семь лет после смерти он получил признание не только как литературовед и историк культуры, но и как основоположник культурологии, искусствовед и выдающийся российский мыслитель XX века.
В декабре 2006 на заседании отделения историко-филологических наук РАН было предложено относить Дмитрия Сергеевича Лихачева, автора 1337 научных публикаций, к числу ученых-энциклопедистов — типу исследователей, который практически не встречается в науке с середины XX века.