Часть 2
Марина думала два дня. Ходила по квартире, переводила тексты, варила кофе, стояла у окна. Вспоминала.
Первый Новый год у свекрови. Зоя Игоревна тогда накрыла стол на двенадцать человек, хотя пришло только пятеро.
– Я всегда готовлю с запасом, – сказала она. – Вдруг кто-то ещё заглянет.
Никто не заглянул, но стол ломился, и Зоя Игоревна была счастлива просто потому, что за ним сидели люди.
День рождения Марины, третий год после свадьбы. Свекровь подарила ей шерстяной шарф, связанный вручную. Бордовый, длинный, невероятно тёплый.
– Я три месяца вязала, Мариночка. Глаза уже не те, но для тебя старалась.
Марина до сих пор носила этот шарф зимой.
Болезнь Кости, позапрошлой зимой. Воспаление лёгких, две недели в больнице. Зоя Игоревна приезжала каждый день. Готовила бульон, привозила в термосе. Сидела в коридоре по четыре часа, потому что в палату пускали только на полчаса. А Марине звонила вечером:
– Ты поела? Не забудь о себе, дочка.
Дочка.
Она называла её дочкой.
Марина взяла телефон.
Она не позвонила Зое Игоревне. Позвонила Косте.
– Я хочу поехать на дачу в субботу.
Пауза.
– Серьёзно?
– Серьёзно.
– Я... Хорошо. Я скажу маме.
– Не надо. Не говори. Я хочу просто приехать.
Он помолчал, и Марина услышала, как он шумно выдохнул. Потом сказал тихо:
– Спасибо.
Это «спасибо» было первым настоящим словом, которое он произнёс за два месяца.
Суббота. Сентябрь. Дорога до Тарусы заняла два с половиной часа из-за ремонта на трассе. Марина сидела на пассажирском сиденье и смотрела на жёлтые поля за окном. Костя вёл машину и молчал, но это молчание было другим. Не пустым. Нервным.
Они подъехали к даче в полдень. Калитка скрипнула, как всегда. Яблони стояли тяжёлые от плодов, некоторые яблоки уже упали и лежали в траве, примятые дождём.
Зоя Игоревна вышла на крыльцо.
Она была в старом халате, в резиновых сапогах, с выбившимися из-под платка седыми прядями. И она была маленькой. Марина вдруг поняла, что свекровь за эти два месяца как-то уменьшилась. Согнулась. Постарела на несколько лет.
Они стояли друг напротив друга: Марина у калитки, Зоя Игоревна на крыльце. Между ними было метров пять, но расстояние казалось огромным.
Первой заговорила свекровь.
– Ты приехала, – сказала она. Не вопрос. Констатация. Голос дрогнул на последнем слоге.
– Приехала, – кивнула Марина.
Они не бросились друг другу в объятия. Не было никаких киношных сцен с рыданиями и прощениями. Зоя Игоревна молча развернулась и пошла в дом. Марина пошла следом.
На кухне пахло чем-то кислым. Забродившее варенье, поняла Марина. Банка стояла на столе, открытая, с мошками.
Она убрала банку. Протёрла стол. Вымыла посуду, которая скопилась в раковине. Зоя Игоревна сидела на стуле и смотрела на её руки.
– Я не просила тебя мыть, – сказала она.
– Я знаю.
– Я сама могу.
– Я знаю.
Свекровь замолчала. А Марина продолжала мыть тарелки, и звук воды заполнял кухню, вытесняя тишину, которая копилась здесь два месяца.
Костя принёс яблоки из сада. Целое ведро. Крупные, зелёные с красным боком. Поставил на пол и сказал:
– Мам, может, шарлотку?
Зоя Игоревна посмотрела на него. Потом на Марину. Потом снова на яблоки.
– Мне муку надо просеять. А сито на верхней полке. Не достаю.
Марина подошла, встала на цыпочки, достала сито. Подала свекрови.
Их пальцы соприкоснулись. На секунду. Зоя Игоревна не отдёрнула руку.
– Спасибо, Мариночка.
Впервые за два месяца.
Они пекли шарлотку втроём. Костя чистил яблоки, Марина взбивала яйца, Зоя Игоревна командовала.
– Сахара больше. Нет, не столько. Вот столько.
И это было привычно, знакомо, правильно. Как будто кто-то нажал кнопку и механизм, застывший на два месяца, снова пошёл.
Но Марина не обманывалась. Шарлотка не решала проблему. Она просто открывала дверь.
Когда пирог стоял в духовке, а Костя вышел покурить на крыльцо, Зоя Игоревна вдруг сказала:
– Я ходила к нотариусу.
Марина замерла у стола.
– Я изменила завещание. Убрала тебя. Из-за гаража.
– Я знаю, Зоя Игоревна.
– Я… я сделала глупость.
Эти слова дались ей тяжело. Марина видела, как свекровь сжимает край фартука, как пальцы побелели от напряжения.
– Мне было страшно, – продолжила Зоя Игоревна. – Мне показалось, что ты больше не приедешь. Что Костя тоже перестанет. Что этот дом станет пустым. Как после Аркаши.
Она не плакала. Но голос стал таким тонким, что Марина подумала: ещё секунда, и он оборвётся.
– Зоя Игоревна. Я не собиралась вас бросать. У меня была работа. Сто двадцать страниц перевода. Дедлайн в понедельник.
– Я не знала.
– Потому что вы не спросили. И Костя не объяснил.
Свекровь опустила глаза.
– Он никогда ничего не объясняет. Весь в отца.
Они просидели на кухне до вечера. Чай, шарлотка, разговор. Не тот привычный разговор про соседку Валентину и забор. Настоящий. Зоя Игоревна рассказала, как после смерти Аркадия Игоревича первый год не могла спать. Ложилась в кровать и слушала тишину, которая давила на грудь, как камень. Как стала бояться утра, потому что утром нужно было вставать, а вставать было незачем.
– Дача спасла, – сказала она. – Грядки, банки, варенье. Руки заняты, голова не думает. А когда вы приезжали по выходным, я чувствовала, что ещё жива. Что ещё кому-то нужна.
Марина слушала и чувствовала, как то тяжёлое под рёбрами, которое она носила весь август, начинает таять. Не исчезает. Но меняет форму. Из обиды превращается в усталую жалость.
Костя зашёл в сумерках.
– Всё нормально? – спросил осторожно.
– Садись, – сказала Зоя Игоревна. – Нам нужно поговорить.
Они поговорили. Но это был не тот разговор, где все признают вину и бросаются в объятия. Марина сказала, что будет приезжать, когда сможет, но не каждые выходные. Костя пообещал, что попробует объяснять матери её работу, но сделал это так неуверенно, что Марина не поверила. Зоя Игоревна выслушала, покивала и под конец произнесла:
– Значит, раз в две недели. Или когда получится. Я поняла.
Она сказала «поняла», но в её глазах осталась та же затравленная настороженность. Как будто ей пообещали, а она не верит.
Марина уехала в воскресенье вечером. Костя остался помогать матери закрывать сезон — убирать урожай, мыть банки. В машине, когда Марина уже выезжала за калитку, она посмотрела в зеркало. Зоя Игоревна стояла на крыльце, маленькая, в старом халате, и смотрела вслед. Не махала. Просто стояла.
Продолжение следует