— Обувь не снимайте, тут всё равно полы вскрывать, — голос моего Дениса лязгнул в тесном коридоре, как ржавая задвижка.
Я замерла в дверях кухни. Пальцы до онемения вцепились в горячую банку со свежезакатанным лечо. Запахло мокрым драпом чужого пальто и предательством.
В мою двушку-хрущевку, где мы с покойным мужем каждую плитку сами клали, ввалились трое. Холеная девица с пухлой папкой и двое покупателей — хмурый мужик в кожанке и его жена. Денис оттеснил меня плечом, даже не поздоровавшись.
— Мам, иди к себе, не стой над душой, — процедил он сквозь зубы, загораживая меня спиной от гостей. — Марат, смотрите, кухню можно объединить с залом. Угловой гарнитур встанет идеально.
Я молчала. Месяц назад на этой самой кухне он давился моими котлетами и заливал в уши сладкий сироп. «Мам, зачем нам налоги за двух собственников платить? Напиши отказ от приватизации в мою пользу. Я ж не чужой, мать на улицу не выкину. Живи тут, сколько отмерено».
И я, старая дура, поверила. Отписала единственное жилье.
А теперь он продает мою жизнь, чтобы купить себе и своей губастой Снежане пятнадцатиметровую бетонную конуру в Сочи на этапе котлована. Инвестор мамкин.
— А бабуля куда? — басом поинтересовался Марат, косясь на меня.
— Да мы вопрос с пропиской решим за пару недель, — елейным голоском влезла риелторша. — Собственник один, выпишем как утратившую право пользования через суд.
Воздух в коридоре вдруг стал густым и липким. Я поставила банку с лечо на тумбочку. Стекло глухо звякнуло о связку ключей.
— Выпишет он меня, как же, — я медленно вытерла руки о фартук. — Я от приватизации официально отказывалась. Слыхали про такое, юристы? У меня тут бессрочная прописка.
Денис дернулся.
— Мам, ну ты чего цирк устраиваешь перед людьми? — зашипел он, больно хватая меня за локоть. — Выпей валерьянки и иди в комнату, мы же всё решили! Не позорь меня!
Я брезгливо вырвала руку.
— Ничего мы не решили. Так что, Марат, покупаете вы эти стены, а бабка вам — в нагрузку. Продать он меня может. Выселить — кишка тонка, ни один суд не возьмется. Будем с вами по утрам очередь в туалет занимать. Заезжайте.
Риелторша злобно щелкнула замком своей папки и прожгла Дениса взглядом.
— Ты в своем уме?! Ты почему мне про обременение не сказал? Скрыл отказника в квартире?!
Марат хмыкнул. Он тяжело, с головы до ног оглядел моего побледневшего сыночка, сплюнул и мотнул головой жене:
— Пошли отсюда. Разводилово какое-то. Сами тут со своей коммуналкой разбирайтесь.
Громко хлопнула входная дверь. В нос ударил запах горелого лука — на плите зашкварчала забытая зажарка. Денис стоял посреди коридора, обмякнув, как проколотый шарик. Вся его столичная спесь испарилась за секунду.
— Мам... ну ты зачем так? — заныл он с плаксивой, трусливой интонацией. — Снежана же ждет... Мы бы тебе потом студию сняли. На окраине. Семья же.
— Семья кончилась, когда ты чужим людям мою кухню начал рулеткой мерить, — я взяла с тумбочки его ключи и бросила ему под ноги. — Пшел вон отсюда. И Снежане своей передай — сочинский климат отменяется.
Я закрыла за ним дверь и задвинула тяжелый засов. В груди не щемило. Материнская любовь, конечно, святое дело. Мы готовы доширак есть, лишь бы кровиночке всё отдать. Но некоторые современные детки воспринимают нашу жертвенность как безлимитный ресурс. А по мне — за подлость нужно бить по самому больному, по кошельку.