Впервые сюрреалисты познакомились с творчеством Дали в доме его отца в Кадакесе. Тогда же там побывала будущая жена Дали – Гала, она же Градива, корзина с черникой, Галючка – со своим первым мужем Полем Элюаром. Увидев картину, которую Элюар окрестил «Мрачная игра», все гости были шокированы изображенными на ней деталями. Гала прямо высказалась Дали о её неприязни к подобным вещам, на вскоре это перестало иметь какое-либо значение, потому что для них с Дали значение стали иметь только они оба...
Дали не хотел видеть в сюрреалистах ещё одну художественно-литературную группу. Он считал, что они способны освободить человека от «тирании рационального практического мира». Ему же это было необходимо для полного погружения в мир иррационального. И отнюдь не в погоне за самой Иррациональностью и не ради уподобления всем прочим, что только с самовлюбленностью Нарцисса поклоняются собственному отражению или послушно ловят чувственные ощущения. Он хотел одержать свою победу, «Победу над Иррациональным».
Дали принял сюрреализм за чистую монету и проник в него настолько глубоко, что очень скоро стал единственным последовательным, «настоящим сюрреалистом». Честно и в полной мере воплощал приемы сюрреалистического парадокса, вследствие чего и был исключен из группы.
Его фантазия поглощает его самого своей иррациональностью, появляется новая индивидуальная стилистика. Уверенность в своем даре проявляется очень напористо, приобретает формы «мании величия». Карнавал Дали стал жизнью, а жизнь – произведением искусства, полностью подчиненного творческим принципам гения. Он разрывает отношения с близкими когда-то людьми и с тех пор всякий раз специально надевает слишком тесные лаковые башмаки для того, чтобы в этой пытке низвергать потоки истины о своем исключении из группы сюрреалистов.
Поводом для расставания Дали с сюрреалистами стала история. При отъезде из Нью-Йорка Сальвадор и Гала были приглашены на бал, связанный с галлюцинациями, под названием «Сюрреалистическая мечта». Дали было трудно чем-либо удивить, но здесь он был удивлен, причем приятно. Были очень красивые женщины: обнаженные и в шапочках из птичьих голов, а также «изувеченные и изуродованные», с «живыми» ртами на платьях. Были забавные вещицы, типа ванны с водой посреди лестницы, и многое другое.
Гала тоже захотела порадовать своего Дали, одевшись «очаровательным трупиком». На голове у неё была кукла, изображающая крупного ребенка с животом, изъеденным муравьями, и с черепом, раздираемым фосфоресцирующим омаром. Дали всё это очень понравилось.
На другой день супруги спокойно отправились в Европу. И не слышали ни о каких скандальных известиях после бала. Однако один французский корреспондент сообщил, что у Галы на голове лежала не просто кукла, а кровавый образ ребенка Линдбергов (в то время как раз шёл процесс о похищении этого ребенка). Интересно, что кроме господина-корреспондента, никто этого «скандала» не видел, но «весть» о голове жены Дали облетела весь Париж.
В результате, Гала обиделась, а Дали – большой любитель сплетен о себе – очень разозлился и сказал, что с сюрреалистами больше связываться никогда не будет. Он решил стать самим собой. Люди очень странны со своей этой «нормальностью», ведь всё это только игра, карнавал – наша реальность, идеи которой не то что аполитичны, но даже порой и асоциальны.
Дали «отделался» от сюрреалистов. Группа распалась, а целая часть её и вовсе повернула к коммунистам. Настал момент, когда Дали понял, что добился главного результата своего успеха – нажил врагов. Это было время, когда пора удачных обстоятельств прошла и наступила другая – время борьбы, жестокой и беспощадной до самого конца.
Дали терпеть не мог «свою» эпоху. Он ненавидел ее также, как «молодое» современное искусство. Оно же, в свою очередь, полностью мобилизовалось против сильного, смелого и непонятного. Дали, будучи с детства на троне, водрузился прямо на сцену современной ему действительности, и она показалась ему мучительно скучной. Тосклива была невыносимая для Сальвадора «нормальность». Например, он не понимал, почему служащий банка не захочет съесть чек, ведь он, Дали, обязательно бы съел. Он не понимал, почему он не может видеть вместо Венеры весы, хотя именно их он и лицезрел. Получалось, что для того, чтобы быть «нормальным» необходимо врать, скрывать свои чувства, прятаться от собственной индивидуальности, вступая таким образом в коллектив. Нет. Это не для Дали.
Он создавал вокруг свой мир. Мало того, он создавал вокруг всю его атрибутику, интерьер. Он был как художник по декорациям в театре, одновременно являясь и самим театром. И считал, что всё, воплощающееся в жизнь в виде его открытий и новых материальных предметов, принадлежит только ему и никому другому. Он думал, что только он один законодатель идей, и «моды» в искусстве. Ведь это именно он изобрел прозрачные манекены с рыбками внутри, которые плавая, имитируют кровообращение; именно он создал проект осязательного кино, которое посредством специального механизма позволяет трогать все, что видишь; а также каталог автомобилей аэродинамической формы и многое, многое другое.
Так или иначе, все идеи принадлежали Дали и когда он видел какое-нибудь «своё изобретение, воплощенным в жизнь кем-то другим, он бесился до невозможности. При этом различные эстетствующие особы покачивали головами и значительно заявляли: «Это похоже на Дали».
Дали возмущался, но не сдавался. А Гала каждый вечер отправлялась в крестовые походы с его проектами под мышкой и возвращалась домой обессиленная – всё было безрезультатно. Между тем, идеи воплощались в жизнь кем-то другим, Дали работал на износ, а жена всё сильнее любила его.
Сальвадор не мог жить, не создавая вокруг себя ничего, не мог не творить мир и себя. Реальность требовала вещей и Дали настойчиво придавал своим вещам форму. Супруги окружили себя красивыми предметами и идеями. И хотя Дали считал себя обворованным и мошеннически обобранным, влияние его с каждым днём всё больше приближалось к зениту.
Так уж получилось, что Дали никогда не интересовала политика. Он находил её слишком смешной и жалкой, хотя порой и опасной. Главное, что он не имел к ней никакого отношения, тогда как его постоянно обвиняли в дерзких играх с убеждениями, в шовинизме, фашизме и так далее. Конечно, не обошлось без эпатажа, но что он в сравнении с настоящим противоречием сюрреализма, когда все системы убеждений – ничто, лишь повод для выражения самого себя. Мудрость это или безумие, преступление или какая-то высшая идеология, но, возможно, именно это есть тайный смысл сюрреализма, придуманный, но неразгаданный его создателями. Все было подчинено только одной цели – созданию произведений искусства и, возможно, созданию только одного произведения – самого себя.
Самопредставление по своей экспрессии и оказываемому впечатлению становились подобны целому карнавалу, театральному действу, где каждая вещь и каждый жест играет отведенную ему режиссером Дали роль. И главное в этом не скандал, не демонстрация своей свободы и даже не бессовестная алчность, а сюрреалистический парадокс. Дали демонстративно брал традиционный «музейный» стиль в качестве готовой формы, подобно дадаистам с их стандартными изделиями промышленности. Их ready-made являлся методом «отстранения» обыденных противоположности между «искусством» и «не-искусством». У Дали же классические приемы и парафразы придают странность самим формам, хрестоматийно внедренным в сознание европейцев. Усредненность, серость, фабричность является как бы параллелью с теми произведениями Рафаэля или Фортуни, которые обыгрываются у Дали.
Дали опровергает логику «за» и «против» и предлагает нечто «третье», которого якобы «не дано». Впрочем, на то он и сюрреалист. Дали изучал историю религий, особенно католичества, которое с каждым днем казалось ему «совершенной архитектурой». Главным же для него всегда было воплотить в классику опыт своей жизни, придать ему форму, космогонию, синтезировать, воссоздать вечную архитектуру.
Окончательно расстаться с сюрреалистами Дали решил после своего предложения о создании машины размышлений, которая бы состояла из кресла качалки, уставленного стаканами с теплым молоком. Идея эта, подобно многим другим, была отвергнута и в первую очередь возмущением Луи Арагона: «Покончим с эксцентричностями Дали! Теплое молоко - детям безработных!».
Неизвестно, кто с кем покончил, на самом деле, но Дали всегда был так искренен, честен с собой, со своими иллюзиями и идеями, что был почти вывернут наизнанку. Он мог сойти с ума, и несколько раз почти на грани еле удерживался своим собственным страхом перед безумием. Он был искренен, и потому, по всей вероятности, ему и не верили. А ведь однажды он и правда чуть не задохнулся в скафандре водолазного костюма на выставке сюрреализма в Лондоне...
У Дали абсолютно отсутствовал так называемый исторический дух. И чем дальше развивались события, тем больше он чувствовал себя аполитичным противником Истории. Он был впереди и слишком позади, но никак не современником. Когда наступила гражданская война, она не изменила ни хода мыслей Дали, ни состояние его духа. Война ещё больше укрепила его страх перед революцией. Нет, он не хотел быть «реакционером», он просто хотел «оставаться Дали». Общественное мнение требовало, чтобы он высказался: кто же он на самом деле – гитлерист или сталинист. Но Дали был «далинист», и ничего кроме этого. Он не верил в революцию, а верил только в высочайшую традицию.
И ещё он верил в свою Галу. Она тоже была традицией, потому что, как считал Дали была вечно его любимой женой Галатеей Безмятежной. Он считал её совершенством, видел божественное проявление в идеальной кисти. Видел её как прекрасное полотно, и Гала была единственной, кто «хорошо прорисован». На его карнавале жена была всем: и пыльным костюмом, и занавесом, и раскаленной светом рампой, и духом искусства, не воплощенным ни в какой форме. Была реальной, земной женщиной, героиней романа, и одновременно им самим – Гала Сальвадор Дали.
Дали говорил, что увидел её впервые в белоснежных мехах, в русской тройке, за которой мчались волки с фосфоресцирующими глазами. Увидел в оптическом театре, будучи мальчиком семи-восьми лет. Он уже тогда знал, что она – его верная жена навеки, его Галючка, его Леда.
Дали заставил себя поверить, что все его влюбленности (в жизни нереальные и неудовлетворенные) есть суть великой любви к одному единственному существу с тысячью лицами, полностью зависящих от всемогущей воли Дали. Любовь подчинялась воображению, которое позволяло видеть в облаках неба «все, что захочу». Иногда Гала принимала облик оливы на берегу моря или становилась корзиной, наполненной черникой у его ног. Он считал, что она дала ему полную свободу, одев на него скорлупу рака-отшельника. Защитила, заключив в крепость, и выпустила из темницы его тайный смысл. Отдала ему его одиночество (сохранив его тем самым) и всегда была рядом. Дали говорил, что Гала научила его одеваться, спускаться по лестнице, не падая тридцать шесть раз, не терять денег и различать врагов. Он считал, что посредством Галы понял свои действия, поскольку она – Ангел Гармонии.
Александра Дмитриева
Читайте также:
"Спаситель" живописи Сальвадор Дали
Искусство без контроля разума: дадаизм и сюрреализм