Вода в тазу была тёплой, но уже остывала.
Анастасия опустила в неё руки и сразу почувствовала, как пальцы свело от усталости. Кожа на подушечках сморщилась. Мыло щипало мелкие трещинки.
В комнате пахло лекарствами, старым деревом и болезнью. Сладковатый запах держался у кровати. Он въедался в занавески, в подушку, в волосы. Сколько ни открывай окно – всё равно возвращался.
Татьяна лежала неподвижно.
Лицо у неё было чужое. Не мёртвое. Нет. Но уже не совсем живое. Кожа стала тонкой, почти прозрачной. На висках проступили синие жилки. Губы высохли и чуть приоткрылись, будто мать хотела что-то сказать, но забыла, как это делается.
Анастасия провела влажной тряпицей по её лбу.
– Мам?
Татьяна не ответила.
Взгляд её стоял в потолке. Не на потолке – дальше. Туда, где Анастасия ничего не видела.
Она снова выжала тряпицу. Вода капнула на простыню.
Капля расползлась тёмным пятном.
Анастасия быстро промокнула её краем полотенца. Нельзя было оставлять мокрое. Варвара Петровна заметит. Скажет, что от сырости и в доме вонь, и больной хуже.
Скажет обязательно.
Она взяла мыло. Намылила губку. Пена поднялась густая, белая. На коже матери она сразу стала серой.
Анастасия осторожно протёрла шею.
Кости под пальцами казались слишком близко. Словно вся мать теперь держалась на тонкой коже и слабом дыхании.
– Холодно, – прошептала Татьяна.
Анастасия замерла.
– Сейчас, мам. Сейчас согрею.
Она потянулась за сухой пелёнкой, но рука задела край таза. Вода плеснула на пол. Небольшая лужица растеклась у ножки кровати.
Глупость.
Она сразу присела и стала вытирать.
– Не надо, – пробормотала Татьяна.
– Что не надо?
– Шуметь не надо.
Голос был слабый. Но в нём вдруг появилась твёрдость. Та самая, прежняя, от которой в детстве Анастасия всегда выпрямлялась.
Она подняла глаза.
Татьяна смотрела не на неё. Смотрела в сторону двери.
– Там он стоит, – сказала она.
Анастасия не пошевелилась.
– Кто, мам?
Татьяна сжала простыню. Пальцы у неё были сухие, крючковатые. Они вцепились в ткань, как в землю.
– В сапогах.
По спине Анастасии прошёл холод.
– Тебе приснилось.
– Глина, – прошептала Татьяна. – Опять глина.
Она закрыла глаза.
И всё исчезло.
Комната снова стала простой комнатой. Таз. Простыня. Таблетки на тумбочке. Старый ночник. Больная мать, которая не могла сама повернуться на бок.
Анастасия медленно выдохнула.
Не надо думать.
Она поправила одеяло и вернулась к обтиранию. Плечо. Ключица. Запавшая грудь. Рука.
Раньше эти руки умели всё. Чистить картошку тонкой лентой. Вязать носки без узоров, но крепкие. Месить тесто так, что стол дрожал. Заплетать Анастасии косу туго, до боли у корней.
Теперь ладонь лежала раскрытая.
Пустая.
Анастасия вложила в неё свои пальцы. Татьяна не ответила.
За окном висел туман. Не густой, как в день приезда, а низкий, рваный. Он полз по двору, цеплялся за забор, за мокрые доски, за старую бочку у сарая.
Скоро пойдёт дождь.
Она закончила мыть мать и стала менять простыню. Для этого нужно было повернуть Татьяну на бок. Одной рукой придержать плечо. Второй вытянуть мокрую ткань. Потом быстро подложить чистую.
Тело матери было лёгким.
Слишком лёгким.
Анастасия боялась этой лёгкости. В ней уже было что-то окончательное. Человек не должен так мало весить.
– Потерпи, мам. Сейчас.
Татьяна застонала.
Анастасия застыла.
– Больно?
Ответа не было.
Она всё равно замедлилась. Подоткнула простыню. Разгладила складки. Накрыла одеялом. Потом вытерла матери уголки губ и убрала с подбородка тонкую нитку слюны.
В дверь постучали.
Один раз.
И сразу вошли.
Варвара Петровна остановилась на пороге. Она посмотрела на таз. Потом на мокрую тряпку. Потом на Анастасию.
– Опять воду развела.
Анастасия сжала губку.
– Её надо было обмыть.
– Надо было, – передразнила Варвара Петровна. – У тебя всё надо. Только после твоих «надо» потом полы суши и простыни меняй.
Она вошла в комнату и поставила на тумбочку стакан с водой. Рядом положила таблетки.
Стекло стукнуло о дерево.
Татьяна вздрогнула.
Анастасия это увидела.
– Тише, пожалуйста.
Варвара Петровна медленно повернулась.
– Что?
– Она пугается звуков.
– Она уже всего пугается. И что теперь? на цыпочках ходить?
Свекровь взяла край одеяла и резко подтянула его к подбородку Татьяны.
– Нечего её распелёнывать. Простудишь, потом сама же плакать будешь.
– Я не простужу.
– Ты всё знаешь.
Варвара Петровна сказала это спокойно. Даже устало. От этого стало хуже.
Она наклонилась над Татьяной.
– Таблетки давала?
– Утром давала. Следующая через час.
– Через час, – повторила свекровь. – А посуда в раковине через сколько? Обед готовить? Андрей придёт, ему что, пустой стол показывать?
Анастасия вытерла руки о полотенце.
Мыльная плёнка всё равно осталась. Между пальцами. На коже. Как будто её нельзя было смыть.
– Я закончу и пойду.
– Ты не закончишь. Ты с ней до ночи просидишь, а потом будешь ходить, как мученица.
Варвара Петровна обвела комнату взглядом. Комод. Платки. Расчёска. Чистые пелёнки на стуле. Старое платье, которое Анастасия утром вынула из шкафа и забыла убрать.
– Бардак развела.
– Я потом уберу.
– Потом. У тебя всё потом.
Свекровь взяла с комода платок и сложила его заново. Ровно. Жёстко. Угол к углу.
Анастасия смотрела на её руки.
Сильные руки. Сухие. Привыкшие командовать вещами и людьми одинаково.
Читать далее
Книга целиком
📌 Чтобы не пропустить продолжение, подписывайтесь на канал