В то время как в южной Атлантике гремели взрывы — британские корабли один за другим уходили на дно, а аргентинских «Скайхоков» на бреющем прошивал зенитный огонь, — советские подводники готовились к выполнению своей главной задачи: быть там, где их не ждут, и делать то, о чём не напишут в газетах.
На следующий день после тревожной сводки с Фолклендов группы британского спецназа SBS были доставлены фрегатом «Бриллиант» в пролив Грентэм для разведки и наблюдения за посадочными пляжами в заливе Сан-Карлос.
Вечером 20 мая, за день до основной высадки, отряд SBS и артиллерийские наблюдатели десантировались с вертолётов «Вессекс» для штурма аргентинского наблюдательного пункта на вершине Фаннинг-Хед, с которой хорошо просматривался вход в залив. Тем временем SAS провела отвлекающий рейд в Дарвине. Позже операция была отменена после того, как стало ясно: шансы на успех ничтожны. Вместо этого родился новый план — использовать подводную лодку Её Величества «Оникс» для высадки оперативников SAS в нескольких милях от берега. Ночью, на резиновых лодках, они должны были добраться до побережья и уничтожить оставшиеся запасы «Экзосетов» на аргентинской земле.
21 мая британцы высадились на Восточном Фолкленде. Аргентинцы ответили усилением воздушных атак на корабли противника. И за последующие пять дней им удалось почти невероятное: потопить фрегаты «Ардент», «Антелоп», эсминец «Ковентри» и транспорт «Атлантик Конвейер» (последний — ракетой «Экзосет», которая уничтожила девять вертолётов). Фрегаты «Аргонаут» и «Бриллиант» получили тяжёлые повреждения. И это далеко не всё — многие аргентинские бомбы по разным причинам не взорвались. Слишком низкая высота сброса оказалась главной проблемой: отважным пилотам аргентинской авиации для скрытности приходилось выбирать минимальную высоту атаки, на которой ПВО флота Её Величества была менее эффективна, но взрыватель не всегда успевал сработать. На фрегате «Антелоп» взрыв прогремел уже при попытке обезвредить несработавшую бомбу.Что было бы с британским флотом, если бы все сброшенные бомбы сдетонировали? Тринадцать — тринадцать! — попали в корабли и не взорвались!
Не следует забывать и о холодной войне: НАТО на время военной операции перебросило в воды Атлантики дополнительные силы для противолодочного патрулирования.
Тем временем «вторая единичка» — советский атомоход проекта 671 РТМ — в разгар конфликта находилась в южной Атлантике, практически у берегов Аргентины, но всё же севернее основного театра военных действий. Присутствовала скрытно, будто её там и вовсе не было. Размеренная монотонная работа позволяла в любой момент выполнить любые задачи — вплоть до применения ядерного оружия по авианосным группировкам. Задача казалась сложной, но вполне выполнимой.
Перед боевой службой эту лодку планово готовили к дальнему походу. Из Западной Лицы её перетащили «малыши»-буксиры — четвёртая движущая сила (после ядерной энергетической установки, дизелей и электромоторов) — в губу Нерпичью, где базировались «Акулы», самые большие подводные ракетоносцы в мире.Задача: погрузка оружия. Но из-за неблагоприятных погодных условий операция растянулась на неопределённое время. Дует сильный ветер, кран не работает. Все просто сидят на боевых постах и ждут, когда ненастье угомонится. Хуже нет, чем ждать и догонять, а здесь ещё и сход с прочного корпуса запрещён — приходится грустить в заточении на лодке в полной боевой готовности.
Давние друзья — штурман Мишка и акустик Витёк — решили под благовидным предлогом свинтить, естественно, с разрешения командира. Их командные пункты находились рядом: штурман прокладывал курс справа от входа в ГКП, акустик выслушивал неприятеля в гидрофоны — слева. Дверь штурманской рубки выходила прямо в центральный. Такой же закуток был у акустика, в который обычно просовывалась довольная голова штурмана с традиционной фразой: «Чего сидим? Хватит спать! Кофе наливай!».
Их дружбу цементировал не только факт близкого расположения постов, но душевное родство и взаимное доверие. Оба любили пошутить, не выпендривались, гордились службой и крепкой дружбой.
Штурман Мишка понизил голос до доверительного полушепота:
— Пойдём к командиру, возьмём «добро» на сход с борта. Надоело в железяке сидеть.
Акустик Витёк оживился, по привычке почесав затылок:
— Отлично. Всё равно непонятно, когда минёр эти торпеды загрузит. А мы в процессе не участвуем, наши БЧ в полном ажуре.
— И точно, — подхватил штурман, — карты откорректированы, матчасть блестит — надраили шилом до зеркального сияния.
— Причём карты в комплекте… — без тени иронии добавил акустик и многозначительно подмигнул. — Три колоды.Мишка усмехнулся: старый друг его понимал с полуслова.
Они нашли командира в центральном посту. Тот листал какую-то папку.Штурман вытянулся в струнку:
— Товарищ командир, прошу добро. Надо в штурманских мастерских хронометр поверить. Акустика возьму сопровождающим. Погода, сами видите, дрянь, ветер недетский. Вдвоём хоть не сдует в залив.
Командир оторвался от бумаг, глянул исподлобья, но в глазах мелькнула усмешка:
— Недетский, говоришь? Не сдует?
— Так точно! — гаркнули оба почти хором.
Командир перевёл взгляд на акустика, который мялся за спиной штурмана, стараясь выглядеть максимально нужным и деловым.
— Сопровождающий, значит? — протянул командир.
— Ну, если надо — идите. Но завтра на подъём флага быть как штык. Оба. Ясно?
— Так точно! — повторили друзья уже тише, едва сдерживая радость.
Они гордо сошли по трапу, стараясь не показывать вида, как им не терпится ощутить под ногами твёрдую землю — пусть и занесённую снегом по самое не балуйся. Про хронометр на радостях и не вспомнили. Экипаж провожал их завистливыми взглядами.
Витёк вдруг схватил Мишку за рукав:
— Блин, мы ж «секретный прибор» забыли! Хронометр-то в штурманской лежит! Надо вернуться!
— Возвращаться — плохая примета, — отрезал Мишка, даже не сбавляя шага. — Да и хрен с ним, с хронометром. Я его в прошлом месяце поверял. Думаешь, за такой короткий срок с ним что-то случилось?
Витёк хотел возразить, но передумал и только махнул рукой.
Северная ночь обрушилась на них всей своей свинцовой тяжестью. Фонари и прожекторы у причала вырывали из мрака лишь отдельные пятна — силуэты подводных лодок, клочья пара из вентиляционных шахт. Звёзды и луна были надёжно спрятаны за плотными облаками. Идти пришлось на ощупь, по едва угадываемой тропе через сопку, но полярные снега светились в темноте каким-то своим призрачным, голубоватым светом, и ноги сами находили дорогу.
На подъёме Витёк остановился, перевёл дыхание и обернулся. С высоты открывался вид на залив: корпуса лодок у причалов, залитые жёлтыми прожекторами, казались гигантскими доисторическими чудовищами, пригревшимися у бетонной стенки. Вырвалось само собой:
— Красотища-то какая! — протянул он тихо, словно боясь спугнуть это хрупкое великолепие, догнал товарища и хлопнул по плечу: — Зашибись ты придумал со штурманскими мастерскими!
— А то! — усмехнулся тот. — Держись умных людей — может, и сам поумнеешь.
Мишка в своё время закончил Нахимовское училище и с младых ногтей постиг главную науку: как правильно служить, если очень хочется на берег, и при этом обвести командира вокруг пальца так, чтобы тот ещё и спасибо сказал. Все свои финты он гордо именовал «военно-морской смекалкой».
Не сбавляя шагу, штурман расстегнул шинель и извлёк из нагрудного кармана изящную плоскую фляжку — граммов на семьсот, не меньше, — с чеканной гравировкой: «Подводные силы ВМФ».
— Во! — похвастался он. — Чистый, всем приборам — медь их с пробором! Припас для сплочения флотской дружбы.
Тут он неудачно шагнул в сторону, не заметил присыпанную снегом яму между валунами и — «Бляха-муха!» — кубарем полетел в сугроб. Но в падении успел поджать руку с фляжкой к груди, как мать прижимает младенца. Только снег взвился столбом.
Витёк, глядя на то, как уверенный в себе собрат по оружию барахтается в снежной западне, не выдержал и зашёлся весёлым хохотом:
— Что ты вцепился в это шильницу? Фляга металлическая, не разобьётся! Держись за меня, сейчас вытащу!
Он подал другу руку и с трудом выдернул его из сугроба, обдав себя снегом с головы до пят.
Отряхнулись, двинули дальше по тропинке, некогда натоптанной подводниками через сопку. Вскоре вышли на заснеженное шоссе. И тут им улыбнулась удача — из темноты вынырнула попутка. Старый «уазик» затормозил, дверца с лязгом отворилась, и водитель, немолодой мичман, коротко бросил: «Подсаживайтесь, орлы, до посёлка подброшу».
Так они избежали «удовольствия» трястись в промёрзшем кузове «скотовоза» — основном транспорте, связывавшем секретные базы Северного флота с большой землёй. В посёлке их уже ждали. Друзья предметно встретились на квартире у однокурсника акустика. Не подумайте, что играли в шахматы.
Резались в преферанс. Ещё в курсантские годы каждый будущий флотоводец постиг эту карточную премудрость с её священной росписью «Пули» — игрой, где тренировалась быстрота мысли и воспитывалась жажда к оправданному риску с обязательным участием госпожи Удачи.
Чтобы быстрей завязался оазговор после долгой разлуки, молодые лейтенанты развели шило — прозрачное, пахучее, до правильной крепости под сорок градусов. Выпили первые три: как полагается, за встречу, за любимых и за тех, кто в море. Дальше наливали исключительно после сыгранных мизеров и десятерных, и в ту ночь таких удачных сдач выпало много — никто не остался в проигрыше.
Поспать удалось лишь пару часиков, да и то вповалку, на расстеленных шинелях, под негромкий храп то ли соседа, то ли отопительной батареи, которая решила вспомнить молодость.
А на пирсе уже занимался серый, промозглый рассвет, и их лодка готовилась погружаться для выполнения задач, о которых не напишут в рапортах...
За ночь дорогу в сторону Нерпичьей занесло так, что сугробы выросли высотой в полтора метра. Весь транспорт встал. «Скотовозы» грустно выстроились на площади в ожидании, когда расчистят дороги, — судя по всему, не раньше обеда.
— Что делать? — спросил Витёк.
— М-да. Командиру обещали прибыть к подъёму флага, – присвистнул Мишка.
Витёк переживал:
— Надо доложиться, хоть как-то попытаться спасти свою честь.
Штурман рассмеялся:
— Честь надо хранить с молодости. Сейчас время спасать свои задницы.
На автобусе доехали до базы, в казарму — благо дорогу там уже с ночи почистили. Мишка звонит командиру на лодку, так и так, вернуться вовремя не успеваем, всё заметено снегом.
Командир невозмутимо ответил:
— Понимаю, штурман. Но ты обещал на подъём флага прибыть.
И на этом связь прервалась.
— Да, Витёк, незадача. Медь её… Ты же знаешь, командир голос не повышает — интеллигент, глядь какой. Но мне показалось, что в душе он рвёт и мечет.
— И как будем выкручиваться? Уж лучше бы наорал, огурцов бы натыкал целый пуд. Глядишь, полегче бы стало.
— Разберёмся, дружище. Где наша не пропадала. В казарме есть лыжи, я видел.
И Мишка тут же выстроил рискованный, но вполне осуществимый план:
— Сейчас надеваем лыжи. Первым броском — через сопку в Нерпичью. Вторым — к причалам, на перегрузку торпед. Там рукой подать, всего километров десять.
— Считай — два шага! – приободрился акустик.
Не рассусоливая, достали лыжи, начали подгонять. Подготовились к марщ-броску. Уже вышли из казармы. Ночь полярная — не видно ни зги. В ушах свистит, колючки снежные впиваются в кожу. Запрыгнули в лыжи.
— Погнали! — кричит Мишка.
— Вперёд! — отзывается Витёк.
Напоследок оглянулись — видят: сквозь метель прорывается мичман, дежурный по казарме:
— Вас срочно вызывают к телефону.
Штурман, уже запорошенный снегом, поднялся в часть:
— Слушаю.
— Командир говорит.
— Так точно, товарищ командир.
— Даже не пытайтесь исполнять задуманное. Повторяю, даже не думайте! Мне не нужны два красивых замёрзших трупа в сопках Заполярья. Лыжники… тьфу, прости меня, господи.
Положил трубку. Это означало: лейтенантам разрешается оставаться в казарме и спокойно ждать, пока лодку буксиры притащат обратно в базу.
После швартовки друзья стремглав помчались на причал доложиться.
Командир только махнул рукой:
— Даже говорить с вами не хочется. Лыжники хреновы.
Но в глазах его плясал огонёк — тот самый, что появляется, когда подчинённые, нарушая устав, остаются людьми и друг за друга горой.
~~~~~~~~~~
А теперь, в южной Атлантике, гидроакустики РТМки снова уловили далёкий, едва различимый шум винтов: характерный профиль — немецкая субмарина времён войны. «Серый волк» возвращался. Или, может быть, никогда не уходил.
Продолжение следует…