Лариса Михайловна стояла у автосалона на Варшавке и пересчитывала нули в договоре. Четыре миллиона пятьсот. За железку с тонированными стёклами, которую муж выбрал, даже не посоветовавшись.
— Лар, ну ты чего застыла-то? Подписывай давай, менеджер ждёт, — Костя дёрнул её за рукав плаща. От него тянуло одеколоном, дорогим, новым. — Машина-то семейная будет, чего ты как не родная.
— Костя, я директор школы. Оклад со всеми надбавками сто двадцать. Премия годовая — двести. Как я это потяну?
— Так у тебя ж стимулирующие ещё. И за категорию. И за стаж. Ну Ларис, ёлки-палки, я ж тебе говорю — раскидаем. Я подкину со своих, как премию дадут.
Премию ему обещали уже третий год. В его автосервисе, где он был «исполнительным директором» — должность, которую сам себе придумал, потому что хозяин был его школьный друг.
Менеджер, мальчик лет двадцати пяти с зачёсом и часами не по зарплате, смотрел на неё с вежливой усталостью.
— Лариса Михайловна, по поводу оформления. Первоначальный взнос полтора миллиона у вас на руках, верно? Кредит на три миллиона, на пять лет. Машину на кого регистрируем?
— На меня, — сказал Костя раньше, чем она успела открыть рот. — Ну то есть... Лар, ты слышишь? Давай на меня оформим. А то ты ж сама говорила — у тебя там проверки бесконечные, налоговые декларации. А мне всё равно гонять. Логично же.
— Логично, — эхом повторила она.
Подписала всё. Первоначальный взнос — все накопления на ремонт ванной, на отпуск с сыном, на запас «на чёрный день». Кредит на три миллиона, ежемесячный платёж восемьдесят тысяч. Каско в первый год оплатил банк, включив в сумму кредита. Машина — на Константина Сергеевича Прохорова.
Когда выехали с парковки, Костя сразу включил какую-то музыку, которую раньше не слушал. Что-то про «малышку» и «движение».
— Ну вот, — сказал он, поглаживая руль. — Теперь заживём.
Через две недели Костя попросил денег на тонировку и коврики.
— У него же коврики в комплекте были, — Лариса оторвалась от тетрадок. Сидела на кухне, проверяла итоговые по русскому за девятый. — Я помню, в договоре написано.
— Так резиновые. А я хочу нормальные, велюровые. И тонировку поглубже, а то солнце в глаза.
— Костя, у меня платёж завтра списывается. Восемьдесят тысяч. У меня после этого тридцать на двух человек до зарплаты.
— Ну так зарплата ж скоро. Подкинь двадцать пять, и всё.
Она подкинула. Потом — на «прошивку», потом — на диски «нормальные», потом — на ТО, которое почему-то стоило не пятнадцать, как обещали в салоне, а сорок восемь.
— А почему так дорого-то? — спросила она, переводя деньги.
— Дилер. Гарантия же. Что ты как маленькая, Ларис, ёлки-палки.
«Ёлки-палки» было его. Каждое второе предложение. Иногда ей казалось, что если бы она запретила ему говорить «ёлки-палки», он бы онемел.
В мае он заявил, что нужно расширение каско.
— Базовое там, по минимуму. А я хочу с эвакуатором и подменным авто. Тысяч сорок ещё.
— Сорок?
— Лар, машина не дешёвая. Если что — сама будешь без машины сидеть.
Она заплатила. Сняла с того, что осталось от премии.
Двадцать восьмого апреля, в субботу, она шла из «Перекрёстка» с двумя пакетами и увидела свою машину. То есть Костину. То есть свою.
Машина стояла у ресторана «Чайхана №1», и за рулём сидела женщина. Светленькая, лет тридцати двух. Курила, разговаривала по телефону, смеялась.
Лариса остановилась с пакетами посреди тротуара. Какая-то старуха толкнула её сумкой-тележкой и сказала: «Чего встала, корова».
Она пошла дальше. Дома положила пакеты, села за стол и стала ждать. Костя пришёл в одиннадцатом часу. От него пахло кальяном и не её духами.
— Где машина? — спросила Лариса.
— Какая машина? А, у Лёхи оставил. Колесо подкачать. Завтра заберу.
— Я её видела сегодня в час дня у «Чайханы №1». За рулём сидела блондинка лет тридцати.
Костя замер на секунду. Потом рассмеялся.
— Лар, ну ты совсем уже. Это, наверно, такая же машина. Их много таких.
— С таким же номером?
— Ты номер запомнила?
— Я плачу за этот номер восемьдесят тысяч в месяц. Я его наизусть знаю.
— Ну Лар, ну послушай, — он сел напротив, развёл руками. — Это Светка, сестра Лёхина. Я ей дал прокатиться. Она права получила недавно, ей попрактиковаться надо.
— У ресторана?
— Они там обедали. Я ж и говорю — Лёха, его сестра, ещё ребята с сервиса. Корпоратив типа.
— В субботу днём.
— Ну а что, в субботу нельзя?
Она молчала. Он встал, подошёл, попытался обнять.
— Лар, ну ты чего. Я тебя люблю. У нас семья, двадцать два года вместе. Ну какая блондинка, ты чего выдумываешь.
От его рубашки пахло чужим парфюмом. Сладким, женским, с ванилью.
— Иди в душ, — сказала она. — От тебя духами разит.
— Это в кальянной накурено было. Лар, ну хватит уже.
Он ушёл в душ. Лариса достала телефон, открыла фотографии. У неё была одна, которую она сделала случайно, когда вытаскивала телефон из кармана плаща. Номер машины — её машины — и кусок блондинистого затылка через лобовое стекло.
На следующий день Лариса позвонила знакомому юристу, маме одной из выпускниц. Светлана Петровна семь лет назад вытащила школу из жуткой проверки, и Лариса с тех пор её помнила.
— Светлан, у меня вопрос. Если кредит оформлен на меня, машина — на мужа, плачу я, а он на ней катает любовницу — это считается тратой в интересах семьи или нет?
— Лариса Михайловна, давайте по порядку. Любовницу вы видели?
— Видела.
— Свидетели есть?
— Я одна была.
— Переписка, фото, видео?
— Есть фотография с номером машины и затылком.
— Маловато. Но работать можно. Вы развод хотите?
Лариса помолчала.
— Я не знаю. Я двадцать два года замужем. У нас сын в Питере, инженер. Я не знаю, как это — разводиться.
— Подумайте. И собирайте бумаги. Все чеки, все квитанции по кредиту, все переводы. Договор. Всё.
В мае случилась такая история. На педсовете в школе обсуждали премии за итоги года. Лариса как директор согласовывала фонд. Завучу по воспитательной — пятьдесят. Учителям-предметникам по двадцать пять. Премия директору шла приказом Департамента — сто восемьдесят.
В тот же вечер Костя пришёл с заявлением.
— Лар, мне сказали, у тебя премия двести.
— Сто восемьдесят. Откуда ты знаешь?
— Ну какая разница откуда. Слушай, тут такое дело. Машине надо в сервис, серьёзно. Стук в подвеске. По-хорошему — тысяч сто пятьдесят минимум.
— Костя, у меня платёж по кредиту. Восемьдесят. У меня после кредита и коммуналки от премии останется тысяч сорок.
— Ну так возьми кредит маленький. Потребительский. Сто пятьдесят — не деньги.
Она посмотрела на него и впервые за двадцать два года увидела чужого мужчину. С зачёсанной набок седой чёлкой, с пузом, которое уже не убиралось под рубашку, с этим вечным «ёлки-палки» наготове.
— Костя, я подаю на развод.
Он засмеялся. Реально засмеялся, в голос.
— Лар, ты чего? У тебя климакс, что ли?
— У меня не климакс. У меня машина, на которой моя зарплата катает блондинку лет тридцати. У меня двадцать два года, в которые я этого не замечала. У меня всё.
Он перестал смеяться. Сел напротив. Сложил руки.
— Так. Хорошо. Допустим. Что ты хочешь?
— Я хочу развод. И половину стоимости машины. Я её оплатила.
И вот тут он сказал ту фразу.
— Лар. Ну ты совсем уже. Машина моя, на меня оформлена. Ты по бумагам только кредит платишь, и то — это твой подарок мне, я так понимаю. А во-вторых... ну ты сама посуди. Ты старая для такого авто. Тебе пятьдесят один. Директор школы. Ну какой тебе джип? Ты в нём как мешок картошки будешь сидеть.
Она молчала.
— Лар, ну я ж не обижаю. Я ж по факту говорю. Ну ёлки-палки. Тебе нужна «Калина», ну там «Веста». А это машина не твоя, ну реально, не твоя.
— А чья?
— Ну моя. Я её выбирал. Я на ней езжу. Я знаю как.
— На мои деньги.
— На общие деньги. Мы семья. Или ты теперь не семья?
Она встала и ушла в комнату. Закрыла дверь. Достала телефон и написала Светлане Петровне: «Я готова. Подаём».
С квартирой была отдельная история. Жили они в служебной — двушке от Департамента образования, которую Ларисе выделили как директору пятнадцать лет назад. Костя был прописан как член семьи. Прав на квартиру у него не было никаких — ни до развода, ни после.
Когда Светлана Петровна узнала про служебное жильё, она хмыкнула.
— Лариса Михайловна, а вот это интересно. Если вы из школы уходите — он автоматически теряет право пользования. У вас же договор найма с Департаментом, я правильно понимаю?
— Правильно.
— И когда вы планируете подавать?
— Я не планировала уходить. Я тридцать лет в этой школе.
— Подумайте.
Она подумала.
В районе как раз искали директора в новую школу, на Юго-Западе. Платили там не больше, но обещали служебную трёхкомнатную через год. Лариса позвонила в управление кадров.
Через десять дней её пригласили на собеседование. Ещё через две недели — подписали приказ о переводе с первого сентября.
Костя ещё ничего не знал.
В июне он отвёз машину на ТО, которое стоило, разумеется, не сто пятьдесят, а двести десять. Лариса оплатила. Каждый чек она фотографировала и пересылала Светлане Петровне. У неё уже была папка на сто двадцать страниц.
В начале июля Светлана Петровна сказала:
— Подаём. У нас всё.
Иск был на расторжение брака, раздел совместно нажитого имущества и признание автомобиля общим имуществом супругов с выплатой компенсации в размере половины рыночной стоимости.
Когда Костя получил повестку, он позвонил Ларисе на работу.
— Лар, ты совсем с ума сошла? Ты в суд подала?
— Подала.
— Лар, давай поговорим. Я всё понял, я больше так не буду. Ну ёлки-палки, мы ж двадцать два года.
— Костя, поговори с моим адвокатом. Светлана Петровна Воронцова. Телефон я тебе скину.
— Какой адвокат, Лар, ты офигела вообще?
— Костя, у тебя есть три месяца до заседания. Найди себе тоже адвоката, советую.
Она положила трубку и пошла на урок к одиннадцатому «А». Объясняла причастный оборот. Девочки смотрели на неё и видели то же, что и всегда, — строгую Ларису Михайловну в синем пиджаке. Никто не знал, что у неё в сумке лежит копия искового заявления.
Первое заседание было в августе. Костя пришёл с адвокатом — каким-то знакомым своего хозяина из автосервиса, мужиком в кожаном пиджаке, который явно последний раз в суде был при Ельцине.
— Ваша честь, — сказал кожаный пиджак, — машина оформлена на моего доверителя. Это его имущество. Истица утверждает, что платила кредит из премий, но премии — это часть совместного бюджета семьи. То есть фактически семья покупала машину для семьи.
Светлана Петровна встала.
— Ваша честь. У нас есть выписки по счёту истицы за двенадцать месяцев. Платёж по кредиту в размере восьмидесяти тысяч рублей ежемесячно производился исключительно с её зарплатной карты. Первоначальный взнос полтора миллиона также внесён с её счёта — подтверждается выпиской. Далее. У нас есть нотариально заверенные скриншоты переписки ответчика с гражданкой Заречной Анной Игоревной, тридцать один год. Переписка получена в установленном законом порядке — гражданка Заречная сама её передала, когда узнала о судебном споре.
Костя побледнел.
— А также, — продолжала Светлана Петровна, — у нас имеются чеки с банковской карты ответчика. Ресторан «Чайхана №1», двадцать восьмое апреля, на двух персон. Ресторан «Серебряный Бор», шестнадцатое мая, на двух персон. Ювелирный салон, июнь, серёжки за восемьдесят семь тысяч — Лариса Михайловна таких серёжек не получала. Имеются также свидетельские показания соседки истицы по подъезду, которая неоднократно видела ответчика, садившегося в автомобиль с гражданкой Заречной у дома Заречной на Профсоюзной.
Кожаный пиджак сидел красный.
— На каком основании вы лезете в личную жизнь моего доверителя? — выдавил он.
— На том основании, ваша честь, что в соответствии с пунктом два статьи тридцать девятой Семейного кодекса суд вправе отступить от равенства долей, если один из супругов расходовал общее имущество в ущерб интересам семьи. Покупка подарков посторонней женщине и оплата её досуга на машине, кредит за которую платит жена, — это, простите, не интерес семьи.
Судья посмотрела на Костю.
— Ответчик, что вы можете пояснить?
Костя молчал секунд десять. Потом сказал:
— Ну ёлки-палки.
В зале кто-то хмыкнул.
Решение вынесли в октябре. Машину признали совместным имуществом. С Кости взыскали в пользу Ларисы два миллиона двести тысяч компенсации. Плюс судебные расходы.
Машину Костя продать не успел — Светлана Петровна на втором заседании наложила обеспечительные меры. Денег у него не было. Он пошёл к хозяину автосервиса — тот отказал. Пошёл к матери — у матери была однушка в Бирюлёво и пенсия. Пошёл к Заречной Анне Игоревне.
Анна Игоревна, как выяснилось через общих знакомых, узнав про суд и про то, что Костя теперь должен два с лишним миллиона, исчезла. Просто перестала отвечать. Костя ездил к ней на Профсоюзную, звонил в домофон — никто не открывал.
В ноябре Костя продал машину за три миллиона восемьсот (за полгода она потеряла семьсот тысяч — новые машины всегда теряют). Два двести отдал Ларисе через приставов, потому что добровольно отдавать не хотел, а Лариса не уговаривала. Остаток ушёл на досрочное погашение оставшейся части кредита.
В декабре Лариса получила приказ о переводе на новую школу. Двадцать восьмого декабря она сдала ключи от служебной квартиры в Департамент.
Костя об этом узнал утром двадцать девятого, когда пришёл туда после ночёвки у матери (у Заречной всё-таки не сложилось). На двери висела бумажка: «Доступ закрыт. По вопросам — Департамент образования». Он позвонил Ларисе.
— Лар, что за фигня? Меня в квартиру не пускают.
— Костя, я перевелась в другую школу. Это служебное жильё было. Я его сдала.
— А мои вещи?
— Я твои вещи собрала и оставила у Полины Васильевны с третьего этажа. Она тебе откроет до семи вечера.
— Лар, я ж теперь где жить буду?
— У мамы, наверно. Или у Анны Игоревны.
Она положила трубку.
Лариса жила теперь в новой служебной, на Юго-Западной. Трёшка, шестнадцатый этаж, балкон выходил на пустырь, где обещали парк. Сын приехал из Питера на Новый год, привёз торт «Птичье молоко» и бутылку грузинского вина.
— Мам, ты как вообще? — спросил он за столом.
— Нормально.
— Папа звонил. Говорил, ты его выгнала.
— Я его не выгоняла. Я ушла. Это разные вещи.
— Я понимаю.
— Андрюш, ты только не лезь между нами. У тебя свой отец, у меня свой бывший муж. Это два разных человека.
— Хорошо.
Тридцать первого декабря в десять вечера ей позвонил Костя.
— Лар, с наступающим.
— И тебя.
— Лар, я подумал. Может, мы как-то... Ну я понимаю, я виноват. Но двадцать два года же.
— Костя, ты мне знаешь что сказал в мае? Ты сказал — ты старая для такого авто. Помнишь?
— Лар, ну я сгоряча.
— Сгоряча, не сгоряча — ты так думал. Ты так думал двадцать два года, а сказал один раз.
Она положила трубку. На кухне свистел чайник. Сын в комнате нарезал салат и спрашивал, куда она дела крупную тёрку. Лариса крикнула, что в нижнем ящике, налила себе чая и пошла помогать.