Шестой мешок с землёй Тамара Ивановна не осилила — уронила прямо посреди дорожки, схватилась за поясницу и стояла так, согнувшись пополам, минуты две. Раньше Витя за два захода все шесть перетаскивал, шутил ещё, что это ему вместо зарядки. Но Вити нет три года, дочь в Москве звонит на три минуты по воскресеньям, а сын живёт через два дома и появляется, только когда деньги заканчиваются.
- Значит так, Тамара, не раскисать, — сказала она вслух и потащила мешок дальше, волоком по дорожке, с передышкой у каждого куста.
Привычка разговаривать с собой появилась не сразу. Первый год после Витиной смерти она ещё держалась, второй — стала переговариваться с рассадой, а на третий уже вела полноценные беседы с помидорными кустами и не видела в этом ничего странного. Помидоры хотя бы не просили денег.
Дочь Света звонила по воскресеньям, строго в одиннадцать утра, будто будильник ставила.
- Мам, как дела? Как здоровье? Ну и хорошо. У нас тоже всё нормально. Серёжа на работе, дети в школе. Ладно, целую, пока.
Три минуты ровно. Тамара Ивановна засекала не специально, просто однажды заметила и с тех пор не могла перестать замечать.
Сын Геннадий жил через два дома, и это было хуже, чем если бы жил в Москве. Светка хотя бы звонила, а Генка появлялся только когда заканчивались деньги. Сорок два года мужику, работал сварщиком на заводе, но каждый месяц у него случалась какая-нибудь история, после которой он приходил к матери с постным лицом.
- Мать, слушай сюда, — это было его фирменное начало. — Там ситуация такая, мне бы до зарплаты перехватить.
«До зарплаты» растягивалось на месяц-полтора, а потом плавно перетекало в следующее «до зарплаты». Тамара Ивановна вела тетрадку, где записывала, сколько давала. Не для того чтобы требовать назад — просто чтобы самой не запутаться, сколько от пенсии осталось. За последний год набежало почти семьдесят тысяч, и это при пенсии в девятнадцать с копейками.
Про забор Генка обещал с осени. Три доски с левой стороны сгнили и держались на честном слове.
- На следующей неделе приду, прибью, — говорил он каждый раз, забирая очередные три-пять тысяч.
Следующая неделя не наступала никогда.
***
В апреле на соседнем участке, пустовавшем два года после смерти бабы Зины, появились новые люди. Тамара Ивановна увидела их, когда возвращалась из магазина: молодой мужчина разгружал вещи из старенькой газели, женщина в длинном платье держала за руки двоих детей — мальчика лет шести и девочку помладше.
У магазина к обеду уже всё знали.
- Зинкины наследники участок продали каким-то, — докладывала Валентина Петровна, которая сама себя назначила председателем уличного комитета и никому этот пост не уступала. — Таджики или узбеки, я не разбираю. Двое детей, а может, ещё подтянутся, у них это быстро.
- Господи, только этого не хватало, — вздыхала продавщица Люда.
Тамара Ивановна промолчала, взяла свой кефир и хлеб и пошла домой. Ей было не до соседей — рассада требовала высадки, а спина после зимы еле гнулась.
Но настороженность всё-таки была, чего уж. Забор между участками — тот самый, с тремя гнилыми досками — и новые соседи оказались буквально на расстоянии вытянутой руки. Тамара Ивановна первые дни поглядывала в их сторону с опаской. Не то чтобы боялась, но мало ли. Жизнь научила: сначала присмотрись, потом доверяй.
Соседей звали Фарход и Нигора. Это Тамара Ивановна узнала не от них — Валентина Петровна провела собственное расследование и сообщала результаты всем желающим и нежелающим.
- Он на стройке работает, она дома сидит. Купили участок за четыреста тысяч — откуда, спрашивается, у них такие деньги? Небось вдесятером в однушке жили, копили. Или что похуже.
Тамара Ивановна и на это промолчала. Она тридцать лет работала медсестрой в районной поликлинике и за это время научилась одной вещи крепко: не ставить диагноз, пока не посмотришь сама.
***
Всё произошло буднично. Тамара Ивановна тащила очередной мешок с землёй, тачка застряла в размокшей колее, и мешок съехал набок. Она пыталась его поправить, тянула, толкала — бесполезно. Стояла над этим мешком, красная, запыхавшаяся, и чувствовала себя до того жалко, что хоть садись прямо в грязь и сиди.
Нигора появилась молча. Просто подошла, взялась за другой край мешка, и вдвоём они закинули его обратно на тачку. Тамара Ивановна хотела что-то сказать — спасибо, мол, или не нужно было — но Нигора уже взялась за ручку тачки и покатила к грядкам. Довезла, помогла выгрузить, кивнула и ушла к себе, не сказав ни одного слова.
Тамара Ивановна посмотрела ей вслед и подумала: «Ладно».
На следующий день она увидела у своей калитки тарелку, накрытую полотенцем. Под полотенцем лежали две лепёшки — горячие, румяные, с хрустящей корочкой. Тамара Ивановна взяла тарелку, понюхала лепёшку и почему-то расстроилась. Не от лепёшки, конечно. Просто она уже забыла, когда кто-то вот так, без повода и без просьбы, что-то для неё делал.
Вечером она отнесла тарелку обратно и поставила на неё банку своего прошлогоднего варенья из чёрной смородины.
***
Знакомство продвигалось через забор — тот самый, дырявый.
- Нигора, ты укроп когда-нибудь сажала? — спросила Тамара Ивановна, увидев, что соседка растерянно стоит над своим куском земли.
- Нет, — честно ответила та. Говорила она по-русски с акцентом, но понятно. — У нас дома мама сажала, я не умею. Фарход купил семена, а я не знаю, что делать.
- Значит так, — Тамара Ивановна перегнулась через дыру в заборе. — Иди сюда, покажу.
Так у них и пошло. Тамара Ивановна учила Нигору, когда и как сеять укроп, как подвязывать помидоры, на какую глубину закапывать картошку. Нигора слушала внимательно, переспрашивала, если не понимала, и запоминала с первого раза. Тамара Ивановна давно забыла, каково это — когда тебя слушают. По-настоящему слушают, а не делают вид, поглядывая на часы.
Через неделю Нигора привела детей — Рустама и Мадину. Мальчишка сразу полез к грядкам, девочка спряталась за мать.
- Не бойся, я не кусаюсь, — сказала Тамара Ивановна. — Хочешь, покажу, как семечки сажать?
Мадина посмотрела на мать, Нигора кивнула, и через полчаса девочка уже сидела на корточках рядом с Тамарой Ивановной и старательно втыкала семена в землю, высунув от усердия кончик языка.
- Бибиджон, а когда вырастет? — спросил Рустам.
Тамара Ивановна не сразу поняла, что «бибиджон» — это она. Бабушка, по-ихнему. Она зачем-то отвернулась, сморгнула и ответила: «Через месяц, если будешь поливать».
С того дня дети прибегали каждый вечер проверять грядки, а Тамара Ивановна ловила себя на том, что ждёт их прихода с утра.
***
Фарход оказался рукастым мужиком. Работал на стройке в городе, уезжал рано, возвращался затемно, но в выходные брался за своё хозяйство основательно. Тамара Ивановна видела, как он перекрыл крышу на бабы-Зинином домике, поставил новые столбы для забора, выкопал яму под летний душ — всё сам, без помощников.
На второй выходной он пришёл к Тамаре Ивановне и молча начал отдирать гнилые доски с её забора.
- Фарход, не надо, я сына попрошу, — запротестовала она для порядка.
- Доски совсем плохой, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтра ветер — упадёт. Я быстро.
За два часа он поставил три новые доски, подтянул остальные и закрепил калитку, которая болталась на одной петле с прошлого лета. Тамара Ивановна стояла рядом и не знала, куда себя деть.
- Спасибо, Фарход. Сколько я тебе должна за доски?
- Нет, — отрезал он. — Вы Нигоре помогаете. Мы — вам.
Тамара Ивановна хотела возразить, но по его лицу поняла, что спорить бесполезно, и пошла за банкой варенья. Варенье в этом сезоне пошло у неё вместо денег — и получалось, что все оставались довольны.
***
В мае Нигора научила Тамару Ивановну готовить плов в казане прямо на улице. Фарход соорудил из кирпичей очаг, Нигора принесла свой казан — чёрный, тяжёлый, явно видавший сотни пловов.
- Тамара Ивановна, самое главное — не мешать рис, — говорила Нигора, помешивая зирвак. — Только морковь и лук мешать, а рис — не трогать.
- У меня руки чешутся помешать, — призналась Тамара Ивановна.
- Нет, — Нигора подняла палец. — Рис обидится.
Тамара Ивановна засмеялась так, как не смеялась, наверное, года три. Не вежливым смешком в телефон, не усмешкой над собственной немощью, а в голос, от души. Рис, видите ли, обидится. Надо же, какая формулировка.
Плов получился такой, что Тамара Ивановна съела две тарелки и потом сидела на крыльце, гладила живот и думала, что жизнь, может, не такая уж пустая штука.
Рустам с Мадиной носились по участку, Нигора мыла казан, Фарход пил чай. Тамара Ивановна поймала себя на мысли, что вот так, наверное, выглядит семья. Не та, которая звонит на три минуты и приходит за деньгами, а та, которая просто рядом.
Мысль была нечестной по отношению к Свете и Генке, она это понимала. Но мысль была.
***
Геннадий пришёл в четверг вечером. Тамара Ивановна как раз ужинала с Нигорой и детьми — Фарход был ещё на стройке. На столе стоял плов, лепёшки, салат из свежих огурцов с первой грядки. Дети что-то весело рассказывали, путая русские слова с таджикскими, Нигора поправляла их, Тамара Ивановна подкладывала добавку.
Генка вошёл без стука — он всегда входил без стука — и встал в дверях.
- Мать, слушай сюда, мне бы пятёрку до зарплаты, — начал он и осёкся, увидев картину за столом.
Помолчал секунды три. Потом его лицо стало таким, каким Тамара Ивановна не видела его даже в детстве, когда он устраивал истерики в магазине из-за некупленной игрушки. Не злость, а какая-то обиженная ярость.
- Это что тут происходит? — спросил он тихо, что было хуже, чем если бы кричал.
- Ужинаем, — спокойно ответила Тамара Ивановна. — Садись, плов ещё остался.
- Какой плов, мать? Это кто?
- Соседи мои. Нигора, Рустам, Мадина. Познакомься.
Нигора привстала, кивнула. Дети затихли, почувствовав что-то нехорошее. Мадина прижалась к матери.
- Мать, выйдем, — Генка мотнул головой в сторону коридора.
В коридоре он развернулся к ней и заговорил сдавленным голосом:
- Ты вообще понимаешь, что делаешь? Чужих людей в дом пускаешь, кормишь их, грядки им раздаёшь. Они тебя обманут и дом отожмут, глазом моргнуть не успеешь.
- Генка, не говори глупости, — Тамара Ивановна почувствовала, как загорелись щёки. — Какой дом отожмут? Люди помогают мне, забор починили, с огородом помогают. А ты за полгода ни одной доски не прибил.
- При чём тут забор? Мать, они тебя используют, ты что, не видишь? Сначала лепёшки, потом забор, а потом окажется, что ты им полдома отписала.
- Значит так, Геннадий, — Тамара Ивановна выпрямилась. — Ты сюда пришёл за пятью тысячами. Не проведать мать, не забор починить, не спросить, как у меня спина. За деньгами. А эти люди за два месяца сделали для меня больше, чем ты за три года. И ни рубля не попросили.
- Ну конечно, они святые, а я — дрянь, — Генка врубил свою обычную программу. — Ладно, мать, как знаешь. Только потом не жалуйся.
- Не буду. А денег сегодня нет.
Генка хлопнул дверью так, что с полки в коридоре упала рамка с фотографией. Стекло треснуло, но не рассыпалось. Тамара Ивановна подняла рамку: молодой Витя с маленьким Генкой на плечах. Поставила обратно, треснутым стеклом к стене.
Вернулась в кухню. Нигора молча собирала детей. Тамара Ивановна положила ей руку на плечо.
- Сиди. Доедайте. Это мои проблемы, не ваши.
Нигора посмотрела на неё и осталась.
***
После того вечера Генка не появлялся три недели. Тамара Ивановна ждала, что позвонит — не позвонил. Она сама набирала его два раза, но он сбрасывал. На третий раз взял.
- Мать, мне некогда, я на работе.
- Генка, приходи в субботу, я блинов напеку.
- Некогда, я сказал.
И повесил трубку.
Тамара Ивановна не спала в ту ночь. Лежала и думала, что, может, зря она так резко. Сын всё-таки, родная кровь. Витя бы сказал: «Тамара, ты опять рубишь с плеча». Он всегда так говорил, когда она принимала решения без раздумий. Только Витя-то рубил ещё почище — просто не замечал за собой.
Утром она встала, вышла на участок и сказала помидорам:
- Значит так, ребята, не раскисаем. Завтра подвяжу, а сегодня сами держитесь.
Помидоры, как обычно, не возражали.
***
Позвонила Света из Москвы. Не в воскресенье, не в одиннадцать — в среду, в восемь вечера. Одно это уже было плохим знаком.
- Мам, я тебе серьёзный вопрос задам, ты только не обижайся.
- Говори, — Тамара Ивановна села на табуретку и вцепилась в край стола свободной рукой.
- Генка мне звонил. Сказал, что у тебя какие-то чужие люди живут, что ты им вещи отдаёшь, грядки делишь, что тебя обманывают. Мам, это правда?
- У меня не живут чужие люди. У меня соседи, семья из Таджикистана, участок бабы Зины купили. Нормальные люди, помогают мне, я им помогаю. Генка злится, потому что я ему в последний раз денег не дала.
- Мам, Генка говорит, что ты странно себя ведёшь. Что с ними ужинаешь, детей чужих нянчишь, и что он, может, в администрацию обратится. Насчёт тебя.
- Куда обратится? — не поняла Тамара Ивановна.
- Ну, он говорил что-то про опеку. Что если ты не в состоянии адекватно оценивать ситуацию, он может оформить документы.
- Он что сказал?
- Мам, я просто передаю, я не говорю, что он прав, я просто хочу разобраться.
- Света, твой брат хочет признать меня невменяемой, потому что я ему пять тысяч не дала и ужинаю с соседями. Ты это серьёзно сейчас мне говоришь?
- Мам, ну я же не знаю всей ситуации, я далеко, — Света заёрзала голосом. — Может, мне на майские приехать, посмотреть?
- Приезжай, — сухо ответила Тамара Ивановна. — Заодно узнаешь, сколько твой брат у меня за год денег выкачал. Семьдесят тысяч, если тебе интересно. Это к вопросу о том, кто кого использует.
Света помолчала и перевела тему на детей. Через три минуты повесила трубку. Стабильность — великая вещь.
***
На следующий день Тамара Ивановна пошла к Генке. Два дома — четыре минуты ходьбы, но она шла долго, потому что ноги не хотели идти, а в голове крутилось одно: «Опеку. Мой сын. Опеку».
Генка открыл не сразу. Был в трениках и майке, небритый, телевизор орал из комнаты.
- Мать? Чего пришла?
- Мать, слушай сюда, — сказала она его же фразой, и он даже отступил на шаг. — Ты Свете звонил, сказал, что хочешь мне опеку оформить. Это правда?
Генка отвёл глаза.
- Я не так сказал, она неправильно поняла.
- А как ты сказал?
- Ну, сказал, что ты странно себя ведёшь. Что чужим людям доверяешь больше, чем родным. Что нужно бы присмотреть.
- Присмотреть, — повторила Тамара Ивановна. — Генка, ты три года не присматривал. Я одна мешки таскала, одна забор подпирала, одна жила. Ни разу не пришёл спросить, мать, тебе помочь? А тут — присмотреть.
- Мать, ты не понимаешь, они же временные, уедут рано или поздно. А ты останешься одна и с пустыми грядками, — он повысил голос. — Нечего чужим грядки раздавать, понимаешь? Я тебе опеку оформлю, если ты дальше такое будешь вытворять.
Тамара Ивановна посмотрела на сына. Сорок два года. Трёхдневная щетина, живот через майку, телевизор орёт. На кухне, она видела краем глаза, раковина забита грязной посудой.
- Значит так, Геннадий, — сказала она. — Оформляй. Иди в суд, иди куда хочешь. Только для этого нужна психиатрическая экспертиза, а я, знаешь ли, тридцать лет в поликлинике работала и знакома там с каждым врачом. Так что удачи.
- Мать, я не хотел, — Генка вдруг сел на табуретку и обхватил голову руками. — Я просто злой был. Ну пойми ты, мне обидно. Я тут рядом живу, а ты с ними сидишь, с чужими. Как будто я тебе не нужен.
- А когда ты мне последний раз был нужен, ты где был? — тихо спросила Тамара Ивановна. — Не за деньгами, а просто. Когда ты последний раз просто пришёл?
Генка молчал и смотрел в пол.
Тамара Ивановна постояла ещё секунду, развернулась и вышла. Дверь за собой прикрыла аккуратно, без хлопка.
***
Валентина Петровна, между тем, тоже не молчала.
- Тамара, я тебе как соседка скажу, — подловила она её у магазина. — Люди говорят разное. Говорят, ты с этими, ну, с новенькими, больше общаешься, чем с нашими. Некоторые даже удивляются.
- Валентина, а «наши» мне забор починили? Три года я одна. Кто из «наших» хоть раз зашёл спросить, нужна ли помощь? Ты заходила?
Валентина Петровна открыла рот, закрыла и сказала:
- Ну, мы все тут заняты, у каждого свои дела.
- Вот и у меня свои дела.
Люда-продавщица проводила Тамару Ивановну взглядом и хотела что-то добавить, но передумала.
А Фарход тем временем набирал популярность в посёлке. У Смирнова-дальнего потекла крыша, и Фарход за субботу перекрыл три листа шифера, ничего не попросив. Потом вытащил из канавы машину Петренко, которая стояла там со вторника, — тракторист запросил две тысячи, а Фарход справился своей газелью и бесплатно. Петренко после этого стал здороваться с Нигорой, а раньше делал вид, что не замечает.
- Мужик-то нормальный оказался, — сказал Михалыч жене. — Работящий. Руки золотые.
- Пусть живут, лишь бы тихо было, — ответила жена.
Тихо было, даже тише, чем раньше, потому что Фарход ещё и собаку свою воспитал так, что она не лаяла по ночам, в отличие от Валентининого кобеля, который поднимал посёлок в три часа ночи по любому поводу.
***
Был конец мая, рассада вовсю зеленела, и Тамара Ивановна решилась на то, что обдумывала уже неделю. Вышла утром на участок, постояла, посмотрела на свои грядки, на грядки Нигоры за забором, и позвала соседку.
- Нигора, иди сюда.
Та пришла, как всегда, тихо, с Мадиной за руку.
- Видишь вот эти четыре грядки? Две левые — мои, две правые — твои. Будем вместе сажать, вместе ухаживать, а урожай пополам.
- Тамара Ивановна, много это, нам не надо столько.
- Надо. У тебя двое детей и скоро третий будет, кормить-то чем будешь, — сказала Тамара Ивановна, кивнув на заметно округлившийся живот соседки.
Нигора покраснела, опустила глаза, улыбнулась. Мадина дёрнула мать за рукав:
- Мама, бибиджон нам грядку даёт, да?
- Да, доченька, — сказала Нигора.
Тамара Ивановна отвернулась, шмыгнула носом и строго сказала: «Значит так, хватит стоять, берём тяпки и работаем», — и все трое пошли к грядкам.
***
Света приехала на майские, как обещала. Вышла из такси в белых кроссовках, обвела взглядом участок и первым делом сказала:
- Мам, у тебя же калитка новая.
- Фарход поставил.
- Кто?
- Сосед. Познакомишься.
Света разувалась на крыльце и с подозрением косилась на соседний участок, откуда доносились детские голоса. Тамара Ивановна заметила этот взгляд, но промолчала.
За обедом Света рассказывала про Москву, про Серёжину работу, про детей, про цены на продукты. Тамара Ивановна слушала и кивала, и привычное чувство отдалённости никуда не делось. Света говорила «мы с Серёжей решили», «у нас в районе», «наши дети» — и в каждом «мы» места для Тамары Ивановны не было. Не со зла. Просто жизнь так устроилась.
После обеда пришла Мадина — звать бибиджон смотреть, как взошёл горох. Света уставилась на девочку, потом на мать.
- Мам, а это кто?
- Мадина, дочка соседей. Мы с ней горох сажали.
- Бибиджон, пойдём, он уже большой, — тянула Мадина за руку.
Света смотрела на эту картину молча, и Тамара Ивановна видела, как у дочери на лице проступает то же выражение, что было у Генки, только аккуратнее, по-московски.
- Мам, можно тебя на минуту?
Вышли на крыльцо. Света сложила руки на груди.
- Мам, объясни мне. Генка говорит одно, ты говоришь другое, я приезжаю — у тебя тут чужие дети бибиджон кричат. Что происходит?
- Происходит то, что у меня появились соседи, которые мне помогают, а я помогаю им. Что тут непонятного?
- Мам, ты что, совсем? У тебя свои внуки будут, — Света произнесла это тоном, каким говорят с детьми, которые просят купить живого пони.
- Будут, — ответила Тамара Ивановна. — Когда-нибудь. А эти — уже сейчас.
Света помолчала, потом сказала ровно:
- Ладно, мам, твоя жизнь. Только Генка реально к юристу ходил, имей в виду.
Тамара Ивановна перехватила дверной косяк рукой.
- Что значит — к юристу?
- Говорит, консультировался насчёт дееспособности. Я его отговаривала, мам, честно. Но он упёртый, ты же знаешь.
- А ты знаешь, что он у меня за год семьдесят тысяч забрал и ни одной не вернул?
- При чём тут деньги, мам?
- При том. Если я — под опекой, мой дом и моя пенсия — под Генкиным контролем. Ты думаешь, ему есть дело до того, с кем я ужинаю? Ему дело до дома и до денег.
Света открыла рот и ничего не сказала. Потом тихо:
- Мам, это серьёзное обвинение.
- Это серьёзная ситуация. Родной сын хочет мать в недееспособные записать, чтобы дом контролировать. А виноваты, конечно, соседи-таджики, которые мне забор чинят бесплатно.
Света уехала на следующий день. Обещала разобраться, поговорить с Генкой. Обняла мать на прощание крепче, чем обычно, но Тамара Ивановна знала цену этим объятиям — до Москвы хватит, а дальше растворится в делах и расписаниях.
***
В конце мая, ночью, Фарход постучал в дверь.
Тамара Ивановна открыла — на пороге стоял мужчина, и по его лицу она сразу всё поняла. Такие лица она за тридцать лет в поликлинике видела не раз.
- Тамара Ивановна. Нигора. Ребёнок. Рано. Очень рано.
Третий ребёнок, седьмой месяц, раньше срока. Тамара Ивановна набросила куртку, сунула ноги в галоши.
- Скорую вызвал?
- Вызвал. Говорят, сорок минут.
Сорок минут — из города в их посёлок, по нашим дорогам, ночью. Могло быть и больше.
Тамара Ивановна тридцать лет была медсестрой. Не врачом — медсестрой. Но в районной поликлинике, где врачей вечно не хватало, медсёстры умели многое из того, чему в учебниках не учат. Она дважды в жизни помогала при тяжёлых случаях, когда врач не успевал, и оба раза всё обошлось. Но это было двадцать лет назад, и уверенности у неё не было никакой.
Нигора лежала на кровати и тяжело дышала. Рядом стоял перепуганный Рустам, Мадина спала в соседней комнате.
- Рустам, иди к сестре, — сказала Тамара Ивановна. — Всё будет хорошо, иди.
Мальчик не двинулся. Фарход взял его за руку и увёл.
Тамара Ивановна села рядом с Нигорой, взяла за руку.
- Нигора, слушай меня. Я медсестра, я тридцать лет проработала. Сейчас мы будем ждать скорую, и я рядом, слышишь? Никуда не уйду.
Нигора кивнула и сжала её ладонь.
Следующие тридцать пять минут Тамара Ивановна делала то, чему научилась за годы работы: следила за состоянием, считала время, не давала Фарходу, который метался за дверью, потерять голову. Когда стало ясно, что ребёнок не намерен ждать никакую скорую, Тамара Ивановна вымыла руки, глубоко вдохнула и сказала:
- Значит так, Нигора. Я здесь. Ты — сильная. Делаем.
Мальчик родился за восемь минут до приезда скорой. Маленький, сморщенный, багровый, но дышал и кричал так, что Мадина проснулась в соседней комнате. Тамара Ивановна завернула его в чистое полотенце, положила Нигоре на грудь и только тогда почувствовала, что у неё трясутся колени — опустилась на стул и минуту просто сидела, держась за край кровати.
Скорая увезла Нигору с ребёнком в больницу. Фарход поехал следом. Тамара Ивановна осталась с Рустамом и Мадиной, уложила их к себе домой, на Витин диван, и до утра просидела на кухне. Не от тревоги — от понимания, что вот оно, вот для чего она ещё здесь, вот зачем не пропала на этих грядках в одиночку, а дотянула до весны.
***
Через четыре дня Нигора вернулась домой с сыном. Назвали его Давлат — «счастье».
Тамара Ивановна пришла с банкой варенья и чистыми пелёнками, которые хранила с тех пор, когда Генка был маленький. Под сорок лет пелёнкам — но ткань была такая, что ещё столько же прослужит.
- Тамара Ивановна, — Фарход стоял в дверях, и лицо у него было такое, что она сразу сказала: «Не надо, я всё понимаю». Но он сказал всё равно:
- Вы семья для нас.
Она кивнула и пошла к себе, потому что стоять и дальше не было сил.
***
Генка к юристу больше не ходил. Тамара Ивановна узнала об этом не от него — Света позвонила, в четверг, не в воскресенье, что уже само по себе было событием.
- Мам, я с ним поговорила серьёзно. Сказала, что если он будет продолжать эту историю с опекой, я сама против него в суде выступлю. Он вроде остыл.
- Спасибо, — сказала Тамара Ивановна.
- Мам, а ты правда ребёнка приняла?
- Правда.
- Мам, ну ты даёшь, — и в голосе Светы послышалось что-то новое. Не одобрение, не осуждение — удивление. Как будто она впервые увидела мать не как привычную часть обстановки, а как человека, который ещё способен на поступок.
Разговор длился семь минут — рекорд за все три года.
Генка не приходил и не звонил. Тамара Ивановна ждала первую неделю, вторую — перестала. Не потому что стало всё равно. Потому что ждать больше не было сил, а заставлять себя — смысла.
***
В начале июня Тамара Ивановна сидела на крыльце Фарходова дома. На руках у неё лежал Давлат, завёрнутый в пелёнку, и спал с таким серьёзным лицом, как будто решал задачу по алгебре. Рядом сидела Нигора и чистила морковку для плова. Мадина с Рустамом бегали между грядками, и Тамара Ивановна время от времени говорила: «Рустам, осторожнее, огурцы помнёшь», а потом тише, Давлату: «Спи, маленький, я тут».
Грядки зеленели вовсю. Те самые, которые сажали вместе — её и Нигорины — вперемешку, не разберёшь, где чьи. Помидоры вытянулись, горох цеплялся усиками за палочки, укроп пах так, что слышно было с дороги.
Валентина Петровна прошла мимо забора, посмотрела на эту картину, хотела что-то сказать, но впервые промолчала.
У Тамары Ивановны в кармане лежал телефон с двумя неотвеченными вызовами от Светы. Она перезвонит потом. Сейчас Давлат сопел в сгибе её руки, Мадина кричала «бибиджон, смотри, жук», и от казана тянуло зирваком.
А через два дома, в доме с немытой посудой и орущим телевизором, её родной сын привыкал жить без матери, которая ещё была жива. Тамара Ивановна знала об этом и ничего не могла с этим сделать. Знала и то, что если Генка постучит — откроет. Не потому что простила. Потому что мать.
Но сегодня стучали только дятлы на берёзе за участком, и этого пока хватало.
Тамара Ивановна поправила пелёнку, прижала Давлата чуть крепче и сказала ему негромко, как говорила своей рассаде:
- Значит так, Давлатик, план на сегодня — расти.