Невестка моя, Юля, попала ко мне в семью восемь лет назад. Мой сын Артём привёл её знакомиться через полгода после того, как они начали встречаться. Юля мне сразу понравилась — тихая, скромная, в простом платье, не яркая. Я люблю таких невесток — без перьев, без когтей, по-доброму.
Они расписались через год. Я за Артёма с Юлей радовалась — он у меня поздний, в тридцать пять только женился. Я думала, и не дождусь.
И вот как только они поженились, Юля стала ко мне приезжать. Часто. Чай попить, поговорить. Артём на работе — Юля у меня на кухне.
И с первого же месяца она стала жаловаться.
— Мам, — она меня сразу стала называть «мама», я тоже удивилась, но не возразила, — Артём такой невнимательный. Он мне на годовщину знакомства даже цветы не подарил. Я весь день ждала. И — ничего. Я понимаю, у него работа, но мне же тоже хочется чувствовать себя любимой.
Я Артёма знала. Не самый романтичный, прямо скажу. Мужик хозяйственный, работящий, спокойный, а цветочки-конфеты — не его конёк. Я Юле сказала:
— Юлечка, Артёмушка не из тех, кто цветы дарит. Он по-другому показывает. Ты на него не обижайся.
— Мам, я понимаю. Просто грустно. Я думала, замуж выйду — будет праздник. А получаются будни.
Я её жалела. Гладила по руке. Угощала пирогом.
Через месяц Юля приехала опять. С новыми жалобами.
— Мам, мне на работе очень тяжело. Я устаю безумно. А Артём приходит и говорит — «Юля, давай ужин». Я ему говорю — «я устала, давай чего-нибудь простое сварю», а он — «нет, я хочу нормальной еды». Он не понимает, что я тоже работаю.
— Юлечка, а ты с ним поговори.
— Мам, я говорю. Он не слышит. Он считает, что мужик должен на диване лежать, а женщина у плиты. Я с таким не согласна, но что мне делать.
Я опять её жалела. Думала про Артёма — какой он у меня всё-таки несовершенный. И себя винила — недовоспитала, не объяснила, не научила.
Через два-три месяца Юля жаловалась уже постоянно. Каждый раз приезжала с новой бедой. То Артём её обидел. То на работе её обошли с премией. То соседка свысока с ней разговаривает. То в магазине ей продали несвежий йогурт, и она не смогла поменять.
Я слушала. Жалела. Поила чаем. Поддерживала. Через восемь лет такого «общения» я уже разговаривала с Юлей как с собственной дочерью — она для меня была родная.
* * *
И вот в этом мае, в обычный четверг, я пошла в торговый центр купить себе кроссовки. Думала пешком ходить больше летом, нужны удобные. Хожу по магазину, примеряю, не могу выбрать. И вдруг — слышу Юлин голос.
Я обернулась. Юля стояла у соседнего стенда. С ней рядом — женщина моих лет. Незнакомая. В дорогом плаще, с дорогой сумкой. Они о чём-то говорили, рассматривая туфли.
Я хотела подойти, поздороваться — и тут до меня долетели слова Юли:
— Тёть Свет, я вас умоляю. Вы лучшая. Если бы не вы — я бы давно с ума сошла. Вы единственная, кто меня понимает.
«Тёть Свет». Эта женщина — её тётя. Или подруга мамы, может быть.
— Юлюшка, — отвечала Светлана. — Ты ко мне приезжай. Не сиди дома. Мы с тобой пообедаем, поговорим. Артёмка твой пусть сам себя кормит, он же мужик. У него руки целые, плита есть.
Юля засмеялась. Хорошо засмеялась, по-настоящему. Я давно её такого смеха не слышала. С такой лёгкостью, с такой радостью.
— Да, тёть Свет. Я к Артёму давно ничего не чувствую. Я только из-за его матери его терплю. У неё имущество, квартира хорошая. Артём — один сын. Я если разведусь сейчас — без ничего останусь. А ещё надо подождать, пока его мать что-то перепишет на нас. Тогда уж — свобода.
У меня в магазине пол под ногами поплыл.
— Юль, — сказала Светлана. — А что ты с матерью его не подружишься? Она же тебя любит, ты говорила.
— Любит! Я её обработала «не подкопаешься», тёть Свет. Я ей четыре раза в неделю слёзы лью про Артёма — какой он плохой, как мне с ним тяжело. Она его, конечно, уже не любит, как раньше. Она меня жалеет. Я уверена — когда у неё дело дойдёт до завещания, она половину мне распишет, как «бедной невестке». А Артёму — что останется. Если останется.
Светлана смеялась. Юля смеялась. Они вместе смеялись. Над моим сыном. И — надо мной.
Я стояла за стендом. Не двигалась. У меня всё внутри клокотало.
— Юль. Ты молодец. А он-то твой Артём — он что, реально такой плохой, как ты говоришь?
— Тёть Свет. Он нормальный мужик. Я бы могла с ним хоть до старости жить. Просто я лучшего нашла. Глеба. Я вам говорила. Глеб мне обещал — как только я с Артёмом всё улажу, мы поженимся. А Глеб с деньгами, тёть Свет. С большими деньгами. У него своя фирма. Зачем мне Артём, когда есть Глеб?
* * *
Я ушла из магазина. Без кроссовок. Шла домой пешком. Двадцать минут шла. Думала.
Восемь лет.
Восемь лет эта женщина приезжала ко мне на кухню. Восемь лет жаловалась мне на моего сына. Восемь лет я её жалела, гладила по руке, поила чаем. Восемь лет я её принимала как дочь.
И всё это время она — играла. Меня. Артёма. Нашу с ним связь. Восемь лет.
Я пришла домой. Села на диван. Не плакала. Просто сидела.
Артём приехал вечером. Увидел меня.
— Мам, ты чего? Бледная.
— Артёмушка. Садись. Я с тобой поговорить должна.
Я ему рассказала всё. Слово в слово. То, что услышала. Артём слушал. Сначала не верил. Потом — поверил. Я видела, как у него лицо менялось — из недоверчивого в обомлевшее, из обомлевшего в холодное.
— Мам, — сказал он тихо. — Ты не ошиблась? Это точно Юля была?
— Артёмушка. Я её восемь лет вижу. Я её голос знаю как свой. Это была она. И она говорила про тебя. И про меня.
Он сидел и молчал. Потом сказал:
— Мам. Я с ней разведусь. Сегодня же сяду документы готовить. Прости меня.
— За что, сынок, ты-то меня прости?
— За то, что я её привёл в семью. За то, что я её восемь лет терпел. Думал — она трудная, но добрая. А она просто… просто змея.
* * *
Артём с Юлей развёлся через два месяца. Без скандала — они с ним договорились по-тихому. Артём ничего ей не сказал про то, что я слышала. Просто пришёл и сказал: «Юль, нам надо разойтись. У нас ничего не клеится. Я не хочу больше». Юля сначала плакала, потом смирилась. Видно, она и сама готова была — ждала только своего «Глеба».
Имущественно делиться особо нечего было — квартиру они снимали, машина одна, общих сбережений мало. Юля забрала свои вещи и уехала.
Артём приехал ко мне. Жил у меня месяц, пока приходил в себя. Потом снял квартиру, начал новую жизнь.
С тех пор прошёл год. Артём с другой познакомился, тоже хорошей женщиной — Настей. Настя — наша противоположная история. Прямая, говорит что думает, на меня не льстит, иногда со мной спорит. Артём с ней счастлив. Я её приняла — с открытым сердцем, но и с открытыми глазами. Больше «дочерями» с порога называть не буду. Понаблюдаю сначала.
А про Юлю иногда думаю. Где она. С Глебом ли? И сколько ещё мам она обманет за свою жизнь — приезжая на кухню, плача в чашку и говоря «мам, вы единственная, кто меня понимает».
Меня этому в пятьдесят восемь лет научили. Лучше поздно, чем никогда.
* * *
Скажите, а у вас бывало такое — что близкий, которого вы жалели и любили, оказывался не тем, кем казался? И главное — что было после? Как вы относитесь теперь к другим «бедным родственникам»? Я очень настороже стала. Может, излишне?
Если рассказ откликнулся — поставьте сердечко и подписывайтесь. Я выкладываю новые истории два раза в день, утром и вечером. Поговорим ещё под чай.
Ваша Ольга Лис.