С Виктором Степановичем, моим соседом сверху, у меня всю жизнь были ровные отношения. Здоровались в подъезде, иногда перекидывались парой слов. Я знала, что он на пенсии, что жена у него умерла лет десять назад, что есть взрослый сын, который живёт где-то в Питере и приезжает к отцу раз в год. Всё.
Так мы и жили двадцать лет. Сосед как сосед. Тихий, не шумный, не пьющий. Когда у меня была ёлка живая на Новый год — Виктор Степанович стучался, говорил: «Мария Семёновна, иголки у вас сыплются на лестницу, я подмёл, не сердитесь, я пожилой человек, мне аккуратно надо». Я смущалась и приносила ему банку варенья.
В общем, нормальный был сосед.
А прошлой осенью он начал меня заливать.
Первый раз случился в октябре. Я пришла с работы, открыла дверь — а у меня в коридоре потоп. С потолка капает, по обоям расплываются жёлтые круги, на полу лужа. Я побежала наверх. Звоню — Виктор Степанович открывает в халате, растерянный.
— Маша, ты прости меня. Я кран не закрыл в ванной. Уснул в кресле, телевизор смотрел. Проснулся — слышу, шумит. Прости, прости, прости.
Я тогда не злилась. Бывает у людей. Стариковское дело. Мы вместе вытерли мою лужу. Я ему сказала:
— Виктор Степанович, ничего страшного. Обои подсохнут. Я как-нибудь покрашу.
— Маша, я тебе обои оплачу. Принесу деньги.
— Не надо денег. Просто будьте внимательнее.
Через две недели он меня залил снова.
Я уже разозлилась. Опять прихожу с работы, опять в коридоре капает. Бегу наверх. Виктор Степанович открывает, лицо виноватое.
— Маша, я опять. Я опять кран забыл. Прости меня.
— Виктор Степанович, у вас что, кран не закрывается?
— Закрывается. Я просто… забываю. Старость, Маша. Старость — не радость.
Я тогда сжала зубы. Сказала ровным голосом:
— Виктор Степанович. Я понимаю, что старость. Но у меня обои уже второй раз. Я молодая женщина, я не пенсионерка, я ремонт каждый месяц не делаю. Пожалуйста, попросите кого-нибудь, чтобы вам поставили автоматический отсекатель. Эту штуку, которая воду перекрывает, если льётся слишком долго.
— Хорошо, хорошо. Я попрошу.
Третий раз был в январе. Четвёртый — в марте.
После четвёртого я взорвалась. У меня обои уже представляли собой жалкое зрелище — жёлтые потёки, отслоившиеся куски, плесень в углу. Сама квартира пахла сыростью. Я этого не выносила физически.
— Виктор Степанович, — сказала я ему на лестничной площадке, держась за перила, чтобы не свалиться. — Я подаю в суд. Я не могу больше. Я наняла юриста. Завтра он будет составлять заявление. С вас будет взыскана стоимость ремонта моей квартиры — потолок, обои, плинтуса, пол. С учётом четырёх случаев — это получится не маленькая сумма, я вас предупреждаю.
Виктор Степанович стоял на лестнице и молчал. Лицо у него было… не виноватое. И не испуганное. Какое-то отсутствующее. Как будто он не очень понимал, кто я и о чём я говорю.
— Маша, — сказал он наконец тихо. — Ты прости меня. Я постараюсь.
И ушёл к себе. Закрыл дверь.
Я ушла к себе тоже. Села на диван и заплакала. От злости — на него, на его «прости меня», на эти обои, на жизнь. У меня самой, между прочим, не самая лёгкая жизнь — я одна, муж умер четыре года назад, дети взрослые, разъехались. Я работаю на полную ставку, зарабатываю на жизнь сама. У меня нет лишних денег на ремонты каждые два месяца.
Я к юристу действительно пошла. На следующий день. Объяснила всё. Юрист сказал — да, можно. Соберите документы, акты от ЖЭКа, чеки на ремонт. Я выйду в суд от вашего имени. Стоит услуга столько-то. Я кивнула, согласилась.
И в тот же вечер, возвращаясь с работы, я встретила в подъезде женщину. Незнакомую. Лет шестидесяти, в шубе, с большой сумкой. Она поднималась по лестнице тяжело, останавливалась, тяжело дышала.
— Здравствуйте, — сказала я. — Вы к кому?
— К Виктору Степановичу. Я его сестра. Я приехала.
Я представилась. Сказала, что живу под ним. И тут же — у меня щёлкнуло. Сестра. Значит, она его знает. Значит, можно поговорить.
— Извините, — сказала я, — а можно я с вами поднимусь? Мне с вами надо поговорить.
Она кивнула. Мы поднялись медленно — она часто останавливалась.
В квартире у Виктора Степановича пахло старостью и лекарствами. Он сидел в кресле, в халате, смотрел в одну точку. На нас обернулся. Сказал тихо:
— Тоня, ты приехала.
— Приехала, Витя. Приехала.
Она сняла шубу, повесила в коридоре. Я стояла в дверях, не зная, что делать. Сестра — Антонина — обернулась ко мне:
— Вы хотели поговорить, девушка?
Я кивнула. Мы пошли с ней на кухню. Виктор Степанович остался в кресле. Сидел и смотрел в окно.
— Антонина… — я не знала отчества.
— Михайловна. Можно просто Тоня.
— Тоня. У меня вашего брата уже четвёртый потоп. Я хочу подавать в суд. Я не знаю, что мне делать. Он каждые два месяца забывает закрыть кран. У меня обои уже не обои, плесень пошла. Я работаю одна, я не могу постоянно ремонт делать.
Антонина слушала меня внимательно. Когда я закончила, она помолчала. Потом сказала тихо:
— Маша. Можно я вам кое-что покажу?
Она встала, открыла шкафчик на кухне и достала оттуда какую-то бумагу. Положила передо мной.
Это была медицинская выписка. Я прочитала первую строчку. И вторую. Дальше не смогла.
Болезнь Альцгеймера. Прогрессирующая стадия. Диагноз поставлен полтора года назад.
— Маша, — сказала Антонина. — Витя болен. Он не специально. Он просто забывает. Он много чего забывает — поел или нет, сегодня или вчера, кто к нему приходил. Кран — это только то, что вы видите. А есть много того, чего вы не видите.
Я смотрела на бумагу и не знала, что сказать.
— Я в Питере живу, — продолжала Антонина. — Я приезжаю раз в три-четыре месяца. Сын у Вити в командировках постоянно. Помогать тут некому. Я ему нанимала женщину, чтоб приходила, готовила, проверяла. Но он её прогнал. Говорит — «чужая баба у меня в доме, я не позволю». Не помнит, что нанимали. Каждый раз заново «чужая». Я уже не знаю, что делать.
Она замолчала. Потом тихо добавила:
— Я к нему сейчас приехала, чтобы попробовать его уговорить переехать ко мне. В Питер. Но он не хочет. Он этой квартиры всю жизнь добивался. Не отдаст.
Я сидела на кухне у Виктора Степановича и смотрела на белый стол. Я думала — как же я не заметила. Как я могла подумать, что человек просто «забывает кран». Старый, спокойный, который двадцать лет здоровался со мной в подъезде и приносил иголки от моей ёлки.
— Тоня, — сказала я. — Простите меня. Я в суд не пойду.
Антонина посмотрела на меня. Глаза у неё были усталые-усталые.
— Маша, я понимаю. Если вам надо — идите. Я не обижусь. Ремонт — это деньги. Я Вите оплачу, я скажу сыну. Вы не должны страдать.
— Не надо. Я не пойду. Мне не нужны ваши деньги. Просто… давайте подумаем, что можно сделать.
***
Мы с Антониной сидели часа два. Решили: я найду для Виктора Степановича приходящую помощницу — мне это удобнее, я тут живу. Антонина переведёт мне деньги на её зарплату. Помощница будет приходить каждое утро на час — кормить, проверять краны, проверять плиту, давать таблетки. Имена и контакты Антонина мне оставила. Если что-то срочное — звоню ей или его сыну.
Я нашла такую женщину через неделю. Зовут Ольга, ходит каждое утро. Виктор Степанович её зовёт «то Тоней, то Машей, то ещё как» — не помнит. Но привык. Не прогоняет.
С тех пор меня не залило ни разу. Уже семь месяцев.
Виктор Степанович на лестнице меня каждый раз приветствует — но не узнаёт. Каждый раз заново. «Здравствуйте, девушка». Я говорю — «Здравствуйте, Виктор Степанович». Он улыбается, кивает, идёт по своим делам.
А я думаю — как же мало мы про соседей знаем. Двадцать лет. Я думала — он просто старый растяпа. А он болен. И с этим живёт. Один.
Я свою маму сейчас вспоминаю. Маме семьдесят восемь. Живёт в другом городе. Я к ней раз в месяц приезжаю. Думаю — а вдруг с ней тоже что-то? А я не вижу. Потому что приезжаю на выходные, она при мне собирается, прихорашивается, варит обед. А что у неё в будни — я не знаю.
Звонит мне теперь Антонина раз в две недели. Я ей рассказываю про Виктора Степановича. Она благодарит. Я говорю — «не за что». А она каждый раз: «Маша, есть за что. Ты сделала больше, чем родная сестра».
Странно мы живём. Иногда чужая женщина с этажа ниже — ближе родной сестры за тысячу километров.
Бывает.
***
Скажите, а у вас за стенкой или над головой живут соседи, о которых вы ничего не знаете? Может, стоит постучаться? Спросить, как дела? Иногда это очень важно — особенно для тех, кто остался один.
Если рассказ откликнулся — поставьте сердечко и подписывайтесь. Я выкладываю новые истории два раза в день, утром и вечером. Поговорим ещё под чай.
Ваша Ольга Лис.