Глава ✓ 451
Начало
Продолжение
Шумел, полнился Тифлис слухами и пересудами всю короткую зиму 26-27 годов.
Зато с каким счастьем стояли Мэри и Михаил Васильевич службу Рождественскую в древнем храме , Кафедральном Сионском Успенском соборе. Даже не верится, что стои́т эта величестенная красота с седьмого века, не раз подвергаясь разграблению и сожжению, но, как птица-Феникс, возрождаясь вновь и вновь ещё краше и величественнее, чем прежде.
Тесно было в храме от местного люда и пришлых военных, но для увечного Михаила нашли удобное место и он без помех отстоял всю долгую службу, и когда в двух колокольнях зазвонили радостно, возвещая рождение Спасителя, из глаз его, синих, как небо над этими невозможными горами, потекли слёзы. Прослезилась, глядя на супруга, и Мэри.
Идёт любимый на поправку: отступили сильнейшие головные боли, не кричит больше по ночам, не стонет сквозь зубы, перестал уверять в бреду, что и словечка не скажет, а коли не отстанут, так сказки архангельские пусть слушают. Наслушалась в первые дни бреда мужнина Мэри этих сказок: про то как собаки-лайки с зайцами в чехарду играли, про царевича Ивана с кальчиком, что двадцать лет за морем жил, а дома его сыновья росли, про вечные льдины - главный невестин припас к свадьбе, про пинежских упряжных комаров, про треску-царицу и белугу-царевну. Хоть плачь, хоть смейся.
- Представляю я себе лица персиян и мистера Спенсера, когда они слушали твои бредни, друг мой милый.
- Я к ним в гости не просился, а что до сказок, так пусть послушает британец, - голос Михаила потерял всю свою мягкость и зазвенел металлом. - Британия на наш Север и Двину зубки давно точит, лакомо облизываясь. Сомневаюсь я, что что-то изменилось, при малейшей возможности их суда снова окажутся под стенами Соловецкого монастыря.
В старинном и чрезвычайно живописном храме св. Николая, расположенном тут же, в Цитадели, молиться не получится при всём желании - с тысяча восемьсотвосемнадцатого года расположился здесь пороховой склад.
Удобно и безопасно - здание стоит отдельно, на высоте, сухо тут и крыша хорошая, не течёт, вход один-единственный и самое главное - ни железа нет, ни дерева - гореть и искру высекать нечему. И до пороха добраться лазутчику персидскому ещё надо постараться - крепко охраняется крепость, ставшая и домом, и казармой, и штабом, а теперь ещё и госпиталь здесь же расположился - всё под рукой, всё рядом, а при просторных помещениях никто не теснится.
Зато как красивы каменные стены храма, снаружи и внутри покрытые тонкой изящной вязью резьбы по камню. За тысячелетия нежный розовый туф потемнел, впитав жар и копоть многочисленных пожаров, но от этого стал даже красивее, загадочнее.
Слава Богу, закончился пост и светская жизнь в Тифлисе заиграла яркими красками, забурлила балами и светскими приёмами, главной и ярчайшей звездой которых, несомненно был чудеснейший литератор, Александр Сергеевич. Господин Грибоедов был до середины прошлого года под арестом в Петербурге по делу заговорщиков, однако же доказательств его участия в заговоре не нашлось, а сам он категорически отрицал свою к нему причастность несмотря на членство в одной из масонских лож, и его по Высочайшему повелению освободили из-под ареста с очистительным аттестатом, повышением по службе и в следующем чине с выдачей не в зачёт годового жалования. В Тифлис он прибыл осенью 26-го года надворным советником, кое звание ничуть не лишило его всегдашней лёгкой язвительности, острого слова и чувства юмора.
В марте отбыл в метрополию разочарованный Ермолов, а в апреле войска выступили на Эривань и осадили город, бывшей некогда столицей одноимённого ханства, но ныне лежащий под владычеством персов согласно Гюлистанскому договору. В планах Паскевича был июньский поход на Нахичевань и далее к югу. Михаил Васильевич ужасно переживал, что не может составить участие в походе, но Николай Фёдорович был непреклонен.
- Коли желаете, друг мой, прожить остаток жизни со зрением, слухом, при памяти и в своём уме, так извольте слушаться меня и супругу вашу. Мало два месяца вы были не в себе. Поберегите хоть нервы Мэри Ричардовны, коли моё старание для вас пустой звук, - горячился доктор.
И было от чего горячиться - начавшаяся с приходом тепла кампания наполнила госпитальные палатки ранеными с огнестрельными, рублеными и колотыми ранениями.
- Хоть переводчиком меня порекомендуйте, нет сил в тылу отсиживаться, когда иные головой и жизнью рискуют, - кипятился капитан Ларин. Уважил его просьбу доктор Арендт, и Михаил Васильевич Ларин отбыл в мае в штаб генерала Паскевича.
Санитарные команды при частях делали своё дело, и в главный госпиталь страдальцы прибывали уже получив первую помощь, а где-то и с очищенными и шитыми ранами. И всё равно непривычный влажный жаркий климат и обилие насекомых делали процесс выздоровления тяжким, а уход за ранеными - выматывающим делом.
Весной 1827 года персидская война дала Грибоедову несколько случаев участвовать в военных действиях. Он делал кампанию в свите Паскевича и был во всех важнейших делах военного времени, выказывая пыл и горячность бывалого наездника. Гусарская горячая кровь не раз заговаривала в молодом дипломате, и он с каким-то фатализмом приучал себя переносить опасности, назначая себе вперед известное число выстрелов, которые должен был выдержать, разъезжая спокойно по открытому месту под огнем неприятеля*.
В июне русские войска, разбив на голову три тысячи персов, захватили Нахичевань, вселяя в сердца мирных жителей надежду и веселие и всё равно, основным населением и землевладельцами оставались азербайджанцы, а армяне, большей частию переселявшиеся в смутное время на территорию Российской Империи, теперь оставались лишь подёнщиками у них. В июле случилась осада крепости Аббас-Аббад и все с трепетом душевным ожидали скорого окончания военных действий.
А какие письма зачитывала в обществе любезная Прасковья Николаевна Ахвердова, близкий друг Александра Сергеевича.
В огромном, просторном и чрезвычайно гостеприимном доме ее супруга-генерала, воистину душе и пламенном сердце поэтического и музыкального Тифлиса, до отьезда к театру военных действий Александр Сергеевич бывал ежедневно и теперь писал пространные письма, освещая для оставшихся моменты, не входившие в денесения👇, от которых сердце замирало.
"Муравьёв** сегодня утром ходил в рекогносцировку крепости Аббас-Абад. Я был слишком занят, чтобы следом за ним сесть в седло. Но так как я из всей компании лучше всех устроен в отношении помещения и из окон моих великолепно можно обозревать всю местность, я часто поднимал голову от своих бумаг, чтобы направить подзорную трубу в то место, где происходило дело.
Я видел, как неприятельская кавалерия скакала во всех направлениях и переправлялась через Аракс, чтобы отрезать Муравьёва и две сотни его казаков. Он удачно выбрался из этого дела, никакой серьезной схватки не произошло, и он к нам вернулся цел и невредим, хотя и не успев ничего разведать из того, что хотел видеть";"Я велел оседлать мою лошадь и поехал к Аббас-Абаду, к стенам которого были посланы пятьдесят казаков, чтобы тревожить гарнизон или, вернее, кавалерию, которая находится в крепости, и завлечь ее в засаду, где поставлены были главные силы нашей кавалерии.
Я присоединился к нашему небольшому отряду, но весь маневр не удался по нелюбезности противника, который не пожелал дать себя провести.
Несколько охотников явилось погарцевать вокруг нас, но слишком далеко от того места, где их ждали. Мы отделались несколькими пулями, которые просвистали над нашими головами, не задев никого; так продолжалось до десяти часов утра, когда главнокомандующий приказал произвести серьезную рекогносцировку силами двух уланских, двух казачьих и одного драгунского полка с двадцатью двумя орудиями легкой артиллерии.
Я поместился на расстоянии выстрела от одной из сторон крепости, откуда было видно, как проходили наши войска, как если бы я смотрел из самого центра крепости. Долго палили из пушек с обеих сторон. Зрелище было красивое, довольно ничтожное, думаю, в отношении военного успеха, но великолепное для глаз, а мне большего и не надо, поскольку я тут нахожусь только для собственного развлечения. В этот самый момент генерал Бенкендорф пустил две тысячи кавалеристов вплавь через Аракс, они его мигом перешли, и неприятель был вытеснен со всех высот по ту сторону реки...
Этим утром наше общество чуть было не лишилось Влангали, из-за семи злосчастных ядер, которые прогрохотали над его палаткой или, верней, над всей главной квартирой, где и упали в разных местах, не убив никого. Все это вносит развлечение в мою жизнь, я начинаю до некоторой степени находить в этом вкус; это лучше, чем плесневеть в городах."
Сердце Мэри замирало, когда она слушала эти строки, понимая, что супруг её наверняка не усидит в штабе, отлично зная местные диалекты, характер и гопячность горцев он наверняка учавствует в этих самых провокационных вылазках.
А пока мужчины делают свою привычную мужскую работу, женщины врачуют их раны, как телесные, так и душевные.
- Санитаров на всех не хватает, душа моя, - вспоминала минувшее Мария Яковлевна в беседе с супругом, готовя препараты. - Пора и нам присоединиться. Ну что, прелестные дамы, повязав белые передники и чепчики, не приступим ли?
И первой в компании своей подруги, капитанши Лариной генеральша Арендт приступила к работе: они поили и кормили раненых, помогали с перевязками, щипали корпию так, что слезала кожа с нежных пальцев, резали батист на бинты, меняли повязки, обмывали мечущихся в жару прохладной водой с толикой спирта, писали письма для неграмотных и неспособных писать. Графини и княгини, дворянки без различия вероисповедания и звания делали обычную работу, что ложится на женские плечи в военное время - обеспечивали тыл.
Продолжение следует ...
Телефон для переводов и звонков 89198678529 Сбер, карта 2202 2084 7346 4767 Сбер
* цитата В.А. Потто
** Н.Н. Муравьёв-Карский
*** Письмо А из Аббас-Абада, во взятии которой Г. сыграл заметную роль.
Цитаты писем заимствованы из книги С. Дмитриева "Пять войн поэта Грибоедова", как и эта донесение:
30 июля 1827. Лагерь при селении Карабаба
Командиру Отдельного Кавказского Корпуса, генералу от инфантерии,
Генерал-адъютанту и Кавалеру Паскевичу
Иностранной коллегии надворного советника Грибоедова
ДОНЕСЕНИЕ
20го числа июля я по приказанию Вашего Высокопревосходительства отправился из крепости Аббас-Абад в персидский лагерь, куда в тот же день прибыл перед вечером, семь часов езды скорой, расстояние около сорока девяти верст от Аракса до опустелой деревни Каразиадин, где я должен был ждать, когда позовет меня к себе Аббас-Мирза. Скудно разбросанные палатки не означали присутствия многочисленного войска. Вечером прибыл ко мне Мирза-Измаил с приветствиями от Шахзады (шахзаде — наследник престола. — С. Д.), который на ту пору прохлаждался в горах и только на другой день намерен был спуститься к Каразиадину, или в Чорскую долину (так называется целый округ из двенадцати деревень). К моей палатке поставлен караул почетный, разумеется чтоб иметь надо мною надзор, но все условия вежливости были соблюдены, даже до излишества.
21-го поутру подошва гор к югу, со стороны Хоя, запестрела вооруженными конными и сарбазами, и вскоре был разбит лагерь на большом протяжении.
В час пополудни за мною прибыл наиб Эшика-Агаси от Аббаса-Мирзы, к которому я отправился с толпою народа, при мне же были Мирза-Измаил и Мирза-Сале. Я был допущен к аудиенции тотчас без предварительных церемоний. Аббас-Мирза один был в обширной палатке, со мною взошли несколько человек из его приближенных. <...> Переводчик мой пространно объяснил ему, чего требует наше правительство; но, по данным ему от меня наставлениям, ни разу не уклонялся от должной учтивости и уважения к тому, с кем говорил, всячески щадя его самолюбие. Шахзада несколько раз покушался его прервать, но я с покорностью просил его быть терпеливее, иначе мое поручение останется недовершенным. Когда все с нашей стороны было объяснено, он едва не вскочил с места.
— Так вот ваши условия! Вы их предписываете Шаху иранскому как своему подданному! Уступка двух областей! Дань деньгами! Но когда вы слыхали, чтобы Шах персидский сделался подданным другого Государя? Он сам раздавал короны. Персия еще не погибла.
— И Персия имела свои дни счастья и славы; но я осмелюсь напомнить Вашему Высочеству о Гуссейне-Шахе-Софии, который лишился престола, побежденный афганцами (Султан-Хусайншах Сафави, представитель династии Сефевидов, вынужден был отказаться от престола, когда в 1722 года в Иран вторглись афганские племена. — С. Д.). Предоставляю собственному просвещенному уму вашему судить, насколько русские сильнее афганцев. — Кто же хвалит за это шаха Гуссейна, он поступил подло, разве и нам следовать его примеру? — Я вам назову великого человека и государя Наполеона, который внес войну в русские пределы и заплатил за это утратою престола. И был истинный герой, он защищался до самой крайности. Но вы, как всемирные завоеватели, все хотите захватить, требуете областей, денег и не принимаете никаких отговорок.
— У вас тоже не одна воля, в Петербурге одно говорят, Ермолов другое; у нас был муштаид для мусульман, вы тоже, для возбуждения против нас армян, выписали в Эчмеадзин христианского калифа Нерсеса и так далее. — После многих отступлений мы опять обратились к условиям будущего мира.
— Итак, генерал Паскевич не может или не хочет сделать никакой отмены в объявленных вами предложениях. Мы заключим перемирие; это он может. Тем временем я сам к нему прибуду в лагерь, скажу ему, чтобы он указал мне путь к Императору, сам отправлюсь в Петербург или пошлю моего старшего сына, он наследник мой, как я шахский, будем целовать руку Великого Государя, престол его, мы его оскорбили, будем просить прощения, он сам во всем властен, но великодушен; захочет областей, денег, и деньги, и весь Адзербидзам и самого себя отдам ему в жертву, но чистосердечным сим поступком приобрету приязнь и покровительство Российского Императора. <...>
Потом объяснил ему, что у нас одна господствующая воля самого Государя Императора, от которой никто уклониться не может, в какую бы власть облечен ни был; условия будущего мира начертаны по воле Государя. Исполнитель — главнокомандующий, и проч<ее>. Это завлекло меня в сравнение с Персиею, где единовластие в государстве нарушается по прихоти частных владетелей и разномыслием людей, имеющих голос в совете шахском, даже исступлением пустынника, который из Кербелая является с возмутительными проповедями, и вовлекает государство в войну бедственную. — АббасМирза часто оборачивался к занавеске, за которой сидел Алаярхан (первый министр Персии в 1824— 1828 гг., зять шаха Аллаярхан. — С. Д.), и сказал мне: он снова говорил, что знает, чувствует это, готов исправить вину свою, снискать утраченное им благоволение Государя, эти уверения он повторял до бесконечности. — Скажите, г<осподин> Грибоедов, вы жили в Тавризе, чего я не делал, чтобы с вами остаться в дружбе, чем можете укорить меня, каким проступком против трактата?
Я привел ему на память рассеяние возмутительных фирманов в Дагестане, на которые в свое время жаловался генерал Ермолов.
— Видели ли вы их? Где они? Это нелепости, вымышленные моими врагами Ермоловым и Мазаровичем, так как и уши и носы убитых на Кавказе русских, которые будто бы привезены были лезгинами ко мне в Тавриз. Когда же это было? Вы свидетели, что это ложь; между тем император Александр выговаривал это Мамед-Гуссейну-хану в Петербурге, такими клеветами возбуждали против меня покойного вашего Императора и так же умели лишить меня благосклонности его преемника. С кн<язем> Меншиковым можно было иметь дело, умный и не коварный человек; но он всегда отговаривался, что не имеет власти делать мне иных предложений, кроме тех, которые мне уже объявлены были генералом Ермоловым. Теперь, если мы вам отдадим области, заплатим требуемую сумму, что приобретем в замену? — новые предлоги к будущим распрям, которые со временем созреют и произведут опять войну. При заключении прежнего мира мы отказались в пользу вашу от обширнейших провинций, на все согласились, что от нас хотели. Англичане тому свидетели; и что же приобрели, кроме новых притязаний с вашей стороны, обид нестерпимых, мир во сто раз хуже войны; нынче посланные мои принимаются ласковее генералом Паскевичем, сообщения его со мною вежливее, чем во время так называемого мира, я перечесть не могу всех оскорблений, мною претерпенных в течение десяти лет. Нет! Я или сын мой, мы непременно должны ехать к Императору и проч<ее>.
Я опять представлял ему невозможность Вашему Высокопревосходительству допустить этого, и в обыкновенное время приличие требует писать предварительно в Петербург и просить на то соизволения Его Императорского Величества. Он начал рассчитывать, как скоро может прибыть ответ из Петербурга, требовал от меня ручательства, что Государь допустит его к себе, просил меня стараться об этом дружески и усердно при Вашем Высокопревосходительстве, а Вас самих — ходатайствовать за него в С<анкт>Петербурге, в то самое время, как я неоднократно изъявлял ему мое сомнение о том, возможно ли такие предложения делать и принимать в военное время. Способ трактовать, исключительно свойственный персиянам, которые разговор о деле государственном внезапно обращают в дружескую гаремную беседу, и поручают хлопотать в их пользу чиновнику воюющей с ними державы, как доброму их приятелю. <...>
Ночью я написал проект перемирия по данному наставлению мне от Вашего Высокопревосходительства. Потом заставил его перевесть. Случай казался удобным привести к окончанию это дело. АббасМирза сам подал тому первый повод. Притом я в трехлетнее мое пребывание в Тавризе никогда не видел его в таком расположении духа, с такою готовностью ко всякого рода соглашениям, в такой горячности раскаяния.
Впоследствии однако подтвердились наблюдения, не одним мною сделанные, что у персиян слова с делами в вечном между собою раздоре. <...> Сим заключается все то, что идет к делу, посторонних разговоров было много, ибо Шахзада продержал меня еще долее, нежели в первый раз. Я заметил, между прочим, что переход к нам Мехти-Кули-Хана много озаботил персиян насчет доверия, которое это происшествие внушает всякому, кто пожелает поискать российского покровительства. АббасМирза сказал мне, между прочим: самым опасным оружием генерала Паскевича я почитаю то человеколюбие и справедливость, которые он оказывает мусульманам своим и нашим. Мы все знаем, как он вел себя против кочевых племен от Эривани до Нахичевани; а солдаты никого не обижали, и он всех принимал дружелюбно.
Этот способ приобрести доверие в чужом народе и мне известен, жаль, что я один это понимаю во всей Персии; так я действовал против турок, так и в Карабахе прошлого года, с другой стороны, Гассан-Хан усердствовал вам сколько мог и ожесточил против себя всю Грузию. Генерал Ермолов, как новый Чингисхан, отомстил бы мне опустошением несчастных областей, велел бы умерщвлять всякого, кто ни попадется, и тогда об эту пору, у меня две трети Адзербиджана стали бы в ружье, не требуя от казны ни жалованья, ни прокормленья.
Я отвечал ему, что генерал Ермолов так же, как нынешний главноначальствующий, наблюдал пользу Государства; можно одной и той же цели домогаться разными путями. <...>
Я оставил персидский лагерь с ободрительным впечатлением, что неприятель войны не хочет, она ему тягостна и страшна; от повторенных неудачей все духом упали, все недовольны. В день моего прибытия от появления десяти конвойных казаков пикеты повсюду разбегались, едва могли собрать их. Сарбазы, которые у меня стояли в карауле, жалуются, что их не кормят. КеримБекСултан их просто изъяснялся, что начальники у них глупцы, и они с ними пропадут. Несколько раз, несмотря на крепкий присмотр, конные подъезжали и спрашивали моего переводчика, скоро ли мир? Зачем мы их тревожим, и что война им ужасно надоела.
ГаджиМахсуд-Ага, присланный ко мне от Аббаса-Мирзы, чтобы наведаться о моем здоровье, когда я ему сказал, что мы в нем уважаем человека, который служил при кн<язе> Цицианове, обрадовался и тотчас предложил готовность свою служить нам, и много рассказывал о недостатках и неустройстве в их войске. Этот человек может нам быть полезен, притом он не бежал, а с позволения генерала Ермолова удалился в Персию и ныне находится адъютантом при Аббасе-Мирзе. Я поручил нашему Аббасу-Кули вступить в разговор с курдами (не эриванскими), которые на обратном пути были у меня в конвое. Они тайно просили его, чтобы русский главноначальствующий написал доброе слово их хану, и они тотчас перейдут все к нам. Таков дух войска, о расположении управляющих государством Ваше Высокопревосходительство можете заключить из объяснения со мною Аббаса-Мирзы. Все обмануты в своих ожиданиях.
Наши, где только встретятся, разбиты и не испытывают щедрости Шаха, который теперь так же мало склонен рассыпать казну, как и в прежнее время. МирзаМехмед-Али нешуточно уверял меня, что шахское войско наводит гораздо более трепета жителям, нежели наше. Двенадцать тысяч хальваров хлеба наложено подати на Хойскую провинцию под видом покупки. Шах насильно велел брать по туману хальвар, тогда как он продает по пяти между народом.
Из униженного тона, с которым говорили со мною Аббас-Мирза и его чиновники, очевидно, что они не ослепляются насчет сравнительного положения их сил с нашими. Но ожидать невозможно, чтобы они сейчас купили мир ценою предлагаемых им условий, и для этого нужна решительность; длить время в переговорах более им свойственно. В совете шахском превозмогающие и ныне голоса Алаяр-Хана и сардаря с братом, они еще твердо стоят против мира и имеют на то личные свои побудительные причины; первый поддерживает прежнее свое мнение и боится, что дело доходит до расплаты за ту войну, которой он главнейший возбудитель. Сардар и брат его, с уступкою нам Эриванской области, лишаются значительного источника их богатства. <...>
Стороною я, однако, узнал, что они готовятся к покушению на Аббас-Абад. Вероятно, что начальники не захотят долго держать в бездействии войска, которых, по разным слухам, у них шестьдесят пыть т<ысяч>, и можно наверное полагать до сорока пыти т<ысяч>, потому что они тогда непременно разбегутся, не видя случая к грабежу и испытывая всякого рода недостатки».
Надо ли говорить, кто был при Александре Сергеевиче переводчиком?