Часть первая. Край, где дети не врут
Поселок Заречный стоял на границе города и того, что за городом: болот, заброшенных теплиц и пустыря, который местные называли Семи Ветрами. Название пустырь получил не оттого, что там дуло со всех сторон — дуло, но не это было страшно. Страшно было другое. В поселке уже лет двадцать пропадали дети. Не часто — раз в три-четыре года. Не много — по одному. И всегда в сумерках. И всегда после того, как начинали говорить о женщине.
Взрослые в Заречном были людьми занятыми. Они работали на заводе, который дымил за болотом, ездили в город за продуктами, пили по вечерам чай с калиной и слушали, как за стенкой у соседей плачет телевизор. Они не верили в привидений. Они верили в нервы, в переходный возраст, в «ребенок пересмотрел ужастиков» и в «не выдумывай, с тобой всё в порядке».
Они не верили, что их дети видят то, чего нет.
А дети видели.
Вера Агапова была девочкой десяти лет, с тонкой шеей, вечно оттопыренными ушами и привычкой носить волосы так, чтобы закрывать лицо, когда на нее смотрят. Она жила с мамой и бабушкой в пятиэтажке на краю поселка. Из окна ее комнаты был виден пустырь — серый, в проплешинах сухой травы, с одной единственной березой, которая росла почему-то ровно посередине, как указующий перст.
Вера боялась пустыря с шести лет. Не знала, почему. Просто когда смотрела в окно после захода солнца, ей казалось, что трава там движется не от ветра. Что березе полагалось бы стоять прямо, а она слегка наклоняется к чему-то невидимому. Что в сером небе над пустырем всегда чуть темнее, чем над остальным поселком, будто кто-то вырезал из мира кусочек и забыл заклеить дыру.
— Глупости, — говорила мама, поправляя Верин воротник перед школой. — Это просто игра теней. У тебя богатое воображение. Бабушка говорит, ты в нее пошла.
Бабушка в молодости, говорили, видела такое, от чего поседела в тридцать лет. Но бабушка о своих видениях не рассказывала. Только иногда, глядя в окно на пустырь, крестилась мелко и часто, и губы у нее шевелились беззвучно — не молитва, скорее заклинание.
Вера не знала, что бабушка тоже была девочкой. И что в ее детстве на этом же пустыре тоже пропадали дети. И что бабушка однажды видела ее.
Но бабушка молчала.
Они все молчат. Взрослые. Потому что когда молчишь, кажется, что страшное было не на самом деле. Что приснилось. Что показалось. А если заговорить — оно вернется.
Но оно никогда и не уходило.
Часть вторая. Первое явление
Вера увидела Безликую в конце сентября, когда сумерки стали липкими, как смола, и день таял на глазах, не успев разгореться.
Она возвращалась из школы одна — подружка заболела, мама задерживалась на работе, бабушка просила купить хлеба. Пустырь пересекать не полагалось — все дети знали, что лучше обойти по асфальтовой дорожке через гаражный кооператив. Но Вера решила срезать. Захотелось побыстрее домой. Захотелось теплого чая и бабушкиных пирожков.
Пустырь встретил ее тишиной. Не обычной — той, которая бывает, когда все живое замерло, прижалось к земле и не дышит, только бы не заметили. Ветер стих. Серая береза стояла недвижимо. Даже далекий гул завода, который обычно слышался всегда, как больной зуб, который ноет постоянно, — даже он пропал.
Вера сделала десять шагов по тропинке. Потом двадцать.
И тогда увидела.
У березы стояла женщина. Высокая, худая, в длинной черной одежде — то ли платье, то ли балахон, то ли просто тряпка, свисающая до земли. Одежда была старая, истертая, но не пыльная — скорее влажная, будто женщина только что вышла из болота, которое начиналось сразу за пустырем.
Вера хотела обойти ее — подумала, что кто-то из соседок собирает траву. Но женщина повернулась.
У нее не было лица.
Сначала Вера подумала — платок. Или вуаль. Но нет. Кожа была гладкая, бледно-серая, как небо перед снегом, и на ней не было ни глаз, ни носа, ни рта. Только легкий овал — форма лица, но без содержания. Как у куклы, которую забыли раскрасить.
И в этом овале, под тем местом, где должны были быть глаза, кожа собралась в мелкие морщинки. Глубокие, расходящиеся лучами. Как будто улыбка.
Вера замерла. Ноги стали ватными. Сердце подскочило к горлу и застряло там колотящимся комком.
Женщина не двигалась. Но Вера слышала ее. Не ушами — внутри головы, в том месте, где рождаются мысли, которые ты не думал сам.
«Покажи мне своё лицо».
Голоса не было. Было понятие голоса. Как когда читаешь книгу про себя — слова есть, а звука нет. Только эти слова были не Верины.
Она хотела закричать. Не смогла. Хотела побежать. Не смогла.
И тут она поняла: женщина ждет. Не нападает. Не приближается. Ждет, чтобы Вера сама показала свое лицо. Сняла волосы, подняла голову, посмотрела в ту пустоту, которая называется лицом.
Вера зажмурилась.
Сжалась вся, как лист, который сворачивается от холода.
И прошептала:
— Не покажу.
Когда открыла глаза — женщины не было. Береза стояла ровно. Ветер вернулся. Гул завода заныл снова. А Вера бежала через пустырь, не разбирая дороги, и только у подъезда поняла, что плачет.
Слезы текли по щекам, падали на куртку. И ей показалось — на секунду — что одна слеза была не соленой, а сладкой. И липкой. И слишком темной.
Часть третья. Никто не верит
— Тебе показалось, — сказала мама, когда Вера, всхлипывая, выложила всё за ужином. — Сумерки, устала, воображение. Завтра пойдешь длинной дорогой, и всё.
— Мама, у нее не было лица. Совсем. Гладкое.
— У тети Нюры из третьего подъезда тоже лицо в морщинах, это не значит, что она привидение.
— Она улыбалась без рта. И говорила — покажи мне лицо. У меня внутри.
Мама отложила ложку. Посмотрела на Веру долгим, тяжелым взглядом. Тот взгляд, который взрослые используют, когда не знают, что сказать, но хотят, чтобы ребенок замолчал.
— Вера, — сказала мама тихо. — Ты знаешь, что бывает, если рассказывать такие истории в школе? Над тобой смеяться будут. В психологи отправят. Ты же умная девочка. Не выдумывай.
— Я не выдумываю.
— Замолчи. И ешь суп.
Вера замолчала. Суп есть не стала — он пах маслом и чем-то пресным, а у нее во рту всё еще был вкус той слезы. Темной. Липкой.
На следующий день она попыталась рассказать подружке Лене, с которой сидела за одной партой.
— Глупая страшилка, — отмахнулась Лена, поправляя бант. — Моя старшая сестра говорит, это всё галлюцинации от телефона. Сидишь в нем много, вот мозги и плавятся.
Вера не сидела в телефоне. У нее не было телефона — мама считала, что рано.
Она попробовала рассказать учительнице, когда осталась после урока помочь стереть с доски. Сказала не про женщину — спросила осторожно, как бы между делом:
— Марья Петровна, а бывает такое, что дети видят то, чего взрослые не видят?
Учительница посмотрела на нее с привычной учительской усталостью.
— Бывает, Вера. Это называется развитое воображение. Со временем проходит. Ты просто растёшь.
И добавила, уже мягче:
— Не бойся. Никого нет. Ты в безопасности.
Вера не была в безопасности. Она это знала. Потому что на большой перемене, когда она вышла в школьный двор, она увидела первоклассника Колю — мальчика с вечно мокрыми рукавами, который боялся собак и громких звуков. Коля стоял у забора и смотрел на пустырь, который виднелся из-за школьной ограды. Он был белый. Белее мела. И на губах у него дрожали слова, которые он шептал сам себе.
Вера подошла.
— Что случилось?
Коля вздрогнул. Обернулся. В глазах его было то, что Вера увидела в зеркале сегодня утром, когда чистила зубы. Страх. Не тот, что от громкого звука. Тот, что от тишины, которая не должна быть тишиной.
— Тетя, — сказал Коля. — Там, на пустыре. У нее лицо как яйцо. Она улыбается. И говорит, чтобы я показал ей лицо.
— Ты показал?
— Я закрыл глаза. Она ушла.
Вера посмотрела на пустырь. Береза стояла ровно. Солнце светило. Дворник греб листья. Всё было обычно. И только в самом центре пустыря, там, где трава была выше всего, что-то чернело. Пятно. Или тень. Или просто Верины глаза устали.
— Не ходи туда, — сказала Вера. — Никогда. И другим скажи.
— Я маме говорил. Она сказала — не выдумывай.
— Я знаю.
Они постояли молча. Коля шмыгнул носом. Вера погладила его по взъерошенной голове и почувствовала, как у мальчика под пальцами дрожит кожа — мелко, часто, как у загнанного зверька.
В тот вечер Вера нарисовала пустырь, березу и женщину. Нарисовала плохо — лицо закрасила черным, потому что не знала, как нарисовать пустоту. Мама увидела рисунок, вздохнула и спрятала в стол.
— Хватит, — сказала мама. — Ты меня пугаешь.
Вера хотела ответить: «Это не я тебя пугаю. Это она». Но не стала. Взрослые не слышат. Они носят в ушах невидимые наушники, которые называются «всё нормально» и «тебе показалось».
Часть четвертая. Свидетели и слепцы
К концу октября Безликую видели уже семеро детей.
Не все говорили об этом — некоторые боялись, что не поверят. Некоторые боялись, что поверят. Но те, кто говорил, сталкивались с одним и тем же: взрослые качали головами, хватались за сердце, говорили «фантазия» и запирали детей дома после шести вечера.
Запирали, но не слушали.
Вера завела тетрадь. В клетку, с мятыми углами. На первой странице написала: «Те, кто видел».
И стала записывать.
Коля, 7 лет, видел у березы. Сказал, что она «пахнет мокрым подвалом и старым платьем бабушки». Не показал лицо — закрыл глаза. Она ушла.
Юля, 9 лет, видела у гаражей, когда возвращалась от бабушки. Не успела закрыть глаза — засмотрелась. Сказала, что Безликая «наклонила голову, как будто ждет». Юля заплакала. Безликая ушла. Но в ту ночь Юля проснулась от того, что кто-то гладит ее по голове. Никого не было. Только подушка была мокрой от чего-то сладкого и липкого.
Саша, 11 лет, видел на пустыре дважды. Первый раз — закрыл глаза, ушла. Второй — не успел, потому что надел капюшон и отвернулся. Сказал, что когда отвернулся, услышал звук. Не голос. Звук, похожий на то, как если бы кто-то снимал с себя кожу. Медленно, с хлюпаньем. Саша бежал до самого дома и не оглядывался. Ночью ему приснилось, что он стоит перед зеркалом, а в зеркале — не он, а гладкое серое пятно вместо лица.
Вера записывала всё. И с каждым новым именем у нее внутри росло тяжелое, холодное знание: Безликая собирает урожай. Не всех сразу. Не быстро. Но она приходит к детям, ждет, чтобы они показали лица. И если ребенок плачет от страха — она забирает не слезы.
Она забирает лицо.
Но как — Вера не понимала.
Часть пятая. Бабушкин секрет
В ноябре, когда по ночам уже выли провода от ветра, Вера не выдержала. Она села напротив бабушки, которая вязала шерстяной носок, и сказала:
— Бабушка. Ты тоже ее видела. Когда была маленькая.
Бабушка уронила спицу. Спица покатилась по полу, стуча по доскам, как костяшка мертвого пальца. Никто не нагнулся её поднять.
— Откуда ты… — начала бабушка и замолчала.
— Я вижу, как ты смотришь на пустырь. Как крестишься. Как шевелишь губами. Ты ее боишься до сих пор.
Бабушка положила вязание на колени. Руки у нее дрожали, но не от старости — от памяти.
— Мне было восемь, — сказала бабушка тихо. — Война только кончилась, голод, отца не стало. Я пошла на пустырь за щавелем — тогда там трава была выше пояса, и никто не косил. Увидела её. Стоит, черная, лица нет. И слышу — «покажи мне свое лицо». Я испугалась, заплакала. А она подошла ближе. И положила мне руку на щеку. И сказала — «Не плачь. Я не больно. Просто покажи».
— И ты показала? — прошептала Вера.
— Я закрыла глаза. Крепко-крепко. И закричала что есть силы. Прибежали люди. Она исчезла. Но с тех пор, Вера, я не люблю смотреть в зеркала. Потому что иногда мне кажется — я смотрю, а из зеркала на меня смотрит не мое лицо. А то, которое она хотела забрать.
— Почему она это делает? Зачем ей лица?
Бабушка помолчала. Посмотрела в окно — там, за стеклом, пустырь лежал черный, без единого огонька. Березу было не видно — она слилась с небом.
— Есть поверье, Вера. Давнее. Будто бы когда-то, очень давно, на этом месте была церковь. А в церкви — колокол. И в колокол звонила женщина — не звонарь, нет, просто женщина, у которой голос был как колокол. И однажды пришли чужие люди, сожгли церковь, и женщину сожгли вместе с ней. Но она не умерла. Она стала тем, что видно только детям. Потому что дети еще помнят, что у души нет лица. Лицо — это маска. А она хочет снять маски. Посмотреть, кто есть кто на самом деле.
— Но почему она забирает тех, кто плачет?
— Потому что слезы, Вера, — это последняя правда. Когда человек плачет, у него нет лица. Есть только боль. А боль — это самое честное, что в нас есть. И она хочет эту честность забрать. Себе. Навсегда.
Вера обняла бабушку. Бабушка пахла мятой и старым деревом. И еще чем-то сладковатым, почти неуловимым — тем самым, чем пахли слезы на подушке Юли.
— Что делать, бабушка?
— Не плачь, — сказала бабушка. — Что бы ни случилось — не плачь. И не показывай лицо. Отвернись. Закрой глаза. И думай о чем-нибудь очень ярком. О солнце. О море. О чем-то, что у нее не получится украсть.
Вера кивнула.
Но она не знала, сможет ли.
Часть шестая. Коля плачет
Она увидела Безликую снова в середине ноября.
Шел дождь — не сильный, тот мелкий, противный дождь, который называют «затяжным». Вера возвращалась от Лены, с длинного пути, через гаражи. Пустырь виднелся слева, серый, размокший, с березой, которая теперь казалась не пальцем, а сломанной спичкой.
И вдруг — крик.
Детский, высокий, срывающийся на всхлип. С пустыря.
Вера рванула туда, не думая. Бежала по скользкой тропинке, падала, вставала, бежала снова. Потому что узнала голос. Коля. Первоклассник с мокрыми рукавами.
Он стоял в десяти шагах от березы. Не один.
Безликая женщина возвышалась над ним, черная, влажная, с лицом-яйцом, на котором кожа двигалась — морщилась, собиралась в складки, разглаживалась. Она улыбалась без рта. Она смотрела без глаз.
Коля плакал. Не тихо — в голос, как плачут дети, когда мир перестал быть понятным и безопасным. Слезы текли по его лицу, затекали в рот, смешивались с дождем. А Безликая стояла над ним и тянула руки. Длинные, бледные, с неестественно тонкими пальцами.
«Покажи мне своё лицо», — услышала Вера у себя в голове.
— Коля! — закричала Вера. — Закрой глаза! Не смотри на нее! Не плачь!
Коля обернулся. Увидел Веру. И страх в его глазах сменился чем-то худшим — надеждой. Он протянул к ней руку.
— Вера! Помоги! Я не могу! Она говорит у меня в голове! Я не могу закрыть глаза!
Вера подбежала, схватила его за плечи, развернула от Безликой. Сама не смотрела на нее — смотрела на землю, в грязь, в лужи, где отражалось серое небо. И в одной из луж, на секунду, она увидела отражение Безликой. Но там, в луже, у женщины было лицо. Верино лицо. С глазами, носом, ртом. Только глаза были закрыты, а рот — зашит черной ниткой.
— Не смотри в лужи! — закричала Вера, но поздно.
Коля посмотрел вниз. Увидел то же, что и Вера. И закричал. И заплакал сильнее. И вырвался.
Он повернулся к Безликой.
И поднял лицо.
— НЕТ! — заорала Вера.
Безликая женщина наклонилась. Ее гладкое лицо приблизилось к Колиному. Кожа на ее овале затрепетала, пошла волнами, как вода, когда в нее падает камень. И Вера увидела, как лицо Коли — его глаза, нос, рот, веснушки на щеках — начало перетекать с него на нее. Не сдираться, не отпадать. Перетекать, как вода из одного сосуда в другой.
Сначала исчезли веснушки. Потом нос стал плоским, как у куклы. Потом губы — они просто… втянулись внутрь, и на их месте осталась гладкая бледная кожа. Потом глаза. Глаза Коли погасли — не закрылись, а стали белыми, молочными, а потом и вовсе исчезли, оставив две пустые впадины, которые тут же затянулись серым.
Коля перестал кричать.
Он стоял молча, без лица — гладкое яйцо там, где минуту назад был мальчик с мокрыми рукавами и испуганными глазами. Он не плакал — ему нечем было плакать. Он не дышал — или дышал, но без губ воздух входил и выходил как-то иначе, через щель, которой не было.
А Безликая женщина теперь носила Колино лицо.
Оно сидело на ее сером овале криво, как плохо натянутая маска — веснушки съехали на лоб, правый глаз смотрел в сторону, левый — вниз. И рот был открыт в беззвучном крике. Том самом, который Коля крикнул перед тем, как потерял всё.
Женщина повернулась к Вере. Чужими глазами, с чужой улыбкой на чужом рте, она сделала шаг.
Вера не плакала.
Вера закрыла глаза и зажмурилась так сильно, что внутри глаз загорелись оранжевые круги — единственный цвет, который она могла противопоставить тьме.
— Я не покажу, — прошептала она. — Я не заплачу. Ты не получишь мое лицо.
Тишина.
Дождь стучал по капюшону. Ветер выл в проводах. Где-то далеко лаяла собака.
Когда Вера открыла глаза — пустырь был пуст.
Ни женщины. Ни Коли.
Только береза стояла посреди серой грязи, и на ее стволе, на коре, кто-то выцарапал имя. Короткое. Детское.
«Коля».
Вера смотрела на это имя. И не плакала. Хотя очень хотелось. Хотя внутри у нее всё кричало, рыдало, разрывалось на части. Она не плакала. Потому что знала: Безликая рядом. Смотрит из-за березы. Ждет, когда Вера позволит себе слезу.
Вера развернулась и пошла домой.
Долгой дорогой. Через гаражи. Не оборачиваясь.
Часть седьмая. Тишина
Колю искали три дня. Облазили весь пустырь, болото, заброшенные теплицы. Не нашли. Взрослые качали головами, говорили «ушел и заблудился» и «надо было лучше смотреть за ребенком».
Вера молчала.
Она не рассказывала никому — ни маме, ни бабушке, ни учительнице, ни тем более полиции. Потому что знала: не поверят. Или поверят, но тогда с ней начнут делать то, что делают с сумасшедшими детьми — водить к врачам, давать лекарства, заставлять рисовать и смотреть на картинки, где надо выбрать, что здесь страшное.
Вера не хотела лекарств. Она хотела, чтобы Безликая ушла.
Но Безликая не уходила.
Вера видела ее теперь везде. Не каждый день — но часто. В отражении школьного окна — на секунду вместо собственного лица серая гладкая маска. В сумерках за гаражом — черный силуэт, который ждет. В снах — каждую ночь, с одним и тем же приказом:
«Покажи мне своё лицо».
Вера не показывала. Не плакала. Не кричала. Она научилась спать с открытыми глазами — чуть-чуть, в щелочку, чтобы видеть комнату. Она перестала смотреть в зеркала. Она заклеила все отражающие поверхности в своей комнате — окна, телефон, даже ложки складывала в ящик ручкой вниз.
Мама думала, что у Веры началась подростковая шизофрения. Хотела везти к врачу.
Бабушка сказала: «Не надо. Она просто видит то, что мы разучились видеть».
Бабушка умерла в декабре. Тихо, во сне, с открытыми глазами. На ее лице застыло выражение, которого Вера никогда раньше не видела: не страх, не боль, а странное, чужое спокойствие. Как будто бабушка наконец-то сдалась. И показала.
На похоронах Вера стояла у гроба и смотрела на бабушкино лицо. И вдруг поняла: это не ее бабушка. Это маска. И под маской — пустота. Та самая, что ждала шестьдесят лет.
Вера вышла с кладбища одна. Мама осталась у могилы.
Пустырь виднелся за кладбищенской оградой — узкая полоса серой земли, береза, и ни души.
Вера посмотрела туда.
У березы стояла Безликая женщина. На ее лице — пока еще не том, которое она украла, а своем, гладком и сером — Вера увидела выражение. Терпение. Вечное, голодное терпение того, у кого впереди вечность, а значит, можно ждать.
Безликая не шевелилась.
Но Вера снова услышала голос у себя в голове.
«Твоя бабушка была храброй. Она продержалась дольше всех. Но в конце концов слезы приходят к каждому. И я прихожу вместе с ними».
Вера не ответила. Не заплакала. Не отвернулась.
Она смотрела на Безликую и думала: «Я не буду, как бабушка. Я не буду ждать шестьдесят лет и сдаться во сне. Я буду прятать лицо всегда. Даже когда умру».
Она не знала, что у смерти нет лица. Что у тех, кто умер, есть только одно лицо — то, что они сами выбрали при жизни. И что Безликая не крадет лица мертвых. Мертвые ей не нужны.
Ей нужны живые.
Те, кто еще может плакать.
Те, кто еще может показать.
Часть восьмая. Те, кто остались
Весной в Заречном пропал еще один ребенок. Девочка, семь лет, из нового дома за гаражами. Ее нашли на пустыре — сидела на корточках у березы и раскачивалась вперед-назад. У нее было лицо. Свое. Все черты на месте. Но она не говорила и не смотрела на людей. Только смотрела в одну точку — туда, где обычно стояла Безликая.
— Она видела, — сказал кто-то из взрослых. — Это стресс. Срочно к психиатру.
Вера, которой уже почти одиннадцать, стояла у школьного забора и смотрела, как увозят девочку. Она знала правду. Девочка видела — да. Не заплакала — повезло. Но теперь в ее голове навсегда поселился шепот. И каждый раз, когда она будет плакать — от обиды, от боли, от радости — Безликая будет рядом. Ждать. Улыбаться без рта.
Вера взяла тетрадь, где записывала имена, и добавила новое. И зачеркнула Колино — не потому, что забыла, а потому, что Коля больше не был тем, кто видел. Коля стал частью Безликой. Частью ее коллекции. Лицом в ее бесконечной галерее пустоты.
Взрослые в Заречном поставили забор вокруг пустыря. Натянули колючую проволоку. Повесили табличку: «Опасно для жизни». И успокоились. Забор, думали они, остановит женщину без лица.
Но забор не останавливает голос в голове.
И слезы.
И страх.
Вера знала: Безликая не нуждается в теле. Ей нужен только миг, когда ребенок плачет и смотрит в пустоту. И этот миг случается каждый день. В каждой школе. В каждом дворе. В каждом городе.
Просто взрослые не видят.
Потому что они давно перестали плакать по-настоящему.
Или научились плакать так, чтобы никто не услышал.
Финал. Чья-то комната, чья-то ночь
Вера лежит в кровати. За окном — пустырь, за пустырем — болото, за болотом — ничего. Ей одиннадцать. Она не плакала восемь месяцев.
Сегодня она уронила любимую кружку — ту, с ежиком, которую подарила бабушка. Кружка разбилась на три части. И внутри Веры что-то треснуло вместе с ней.
Слеза. Одна. Маленькая, горячая, выкатилась из правого глаза.
Вера не успела ее вытереть.
В углу комнаты, там, где висит старое зеркало (Вера забыла его заклеить, заклеила все, а это пропустила), воздух дрогнул. Стал плотным. Влажным. Из угла вытекла тень — не черная, а серая, как небо перед снегом.
Безликая женщина стояла в двух шагах от Вериной кровати.
В этот раз на ее лице — на том месте, где у нормальных людей нос и глаза — было Колино лицо. Коля улыбался. Чужими губами, чужими глазами, которые смотрели в разные стороны.
«Ты плачешь», — сказал голос в голове.
Вера вытерла щеку.
— Это случайность.
«Ты показала лицо».
— Я показала щеку. Не лицо.
Безликая наклонила голову. Колино лицо на ее овале сморщилось в недоумении — странная гримаса, которая не принадлежала ни Коле, ни ей. Просто жест пустоты, пытающейся изобразить мысль.
«В этот раз я не возьму тебя. Ты крепкая. Но слезы будут приходить снова. И снова. И однажды ты устанешь. И заплачешь по-настоящему. И тогда…»
— Я знаю. И тогда ты заберешь мое лицо.
Вера села на кровати. Посмотрела Безликой в глаза — в Колины глаза, которые видели всё и не видели ничего.
— Знаешь что? Я сделаю кое-что другое. Я расскажу эту историю. Всем. Каждому ребенку, который умеет читать. Я напишу про тебя. И про то, как ты крадешь лица у тех, кто плачет. И тогда дети перестанут плакать на пустыре. И перестанут ходить на пустырь. И ты останешься одна со своими масками.
Безликая замерла.
Впервые Вера почувствовала от нее не голод, не терпение, не угрозу. А что-то другое. Что-то похожее на уважение.
Или на страх.
«Пиши», — сказал голос в голове. И Безликая растаяла. Сначала лицо Коли — потом руки — потом черное платье. Остался только запах. Мокрый подвал и старое платье бабушки. И одна капля на полу — темная, сладкая, липкая. Не слеза. Что-то другое.
Вера взяла тетрадь. Ту самую, с именами.
На чистой странице написала:
«Меня зовут Вера. Мне одиннадцать. Я видела женщину без лица. Если ты ее увидишь — не плачь. Закрой глаза. И не показывай ей свое лицо. Оно твое. Только твое. Не отдавай его пустоте».
Она закрыла тетрадь.
За окном пустырь лежал черный и тихий. Береза стояла ровно.
И где-то в темноте, на границе болота и ничего, женщина без лица ждала следующего ребенка.
Того, кто не прочитал.
Того, кто заплачет.