12 мая. Пятнадцать ноль-ноль.
Дом профессора Колесова стоял в глубине коттеджного посёлка. Двухэтажный. С панорамными окнами. Слишком тихий для человека, который, возможно, держал в руках нити «Паноптикума». Охранник на въезде проверил наши пропуска и махнул рукой. Мы с Никой поднялись на крыльцо.
Дверь открыл сам Колесов. Сухощавый. Седые волосы аккуратно зачёсаны. Очки в тонкой оправе. На вид — классический профессор. Но глаза... В них не было страха. Только усталость.
— Проходите, — сказал он. Голос ровный, с лёгкой хрипотцой. — Я ждал вас раньше.
— Почему? — спросил я, переступая порог.
— Потому что вы нашли интернат. А после интерната обычно идут ко мне.
Мы прошли в гостиную. Книжные шкафы до потолка. Камин. Мягкий свет. На журнальном столике — чайник и три чашки. Как будто он действительно ждал.
— Я знаю, что вы были в Новгороде, — сказал Колесов, садясь в кресло. — И знаю, что вы видели подвал.
— Откуда?
— Потому что я тоже там был. Много лет назад. Я руководил проектом «Чистый разум».
Он сказал это так просто, что я на мгновение растерялся. Не оправдывался. Не уходил от ответа. Просто констатировал факт.
— Вы ставили эксперименты на детях, — сказал я.
— Да. И это было худшим решением в моей жизни.
— Худшим с моральной точки зрения или с точки зрения последствий?
Он поднял глаза. В них мелькнуло что-то, похожее на боль.
— С обеих. Но если вы пришли за правдой — слушайте. Я расскажу всё.
Он налил чай и начал говорить.
Проект «Чистый разум» стартовал в 2010 году. Идея была проста: понять, как работает мозг одарённых детей. Как они принимают решения. Как обрабатывают информацию. Как отличают правду от лжи. Это должно было помочь в создании более совершенных систем обучения. Так, по крайней мере, звучало официально.
— Но всё пошло не так, — продолжал Колесов. — Уже через год мы поняли, что результаты можно использовать иначе. Что модели когнитивных процессов, снятые с детей, можно оцифровать. Превратить в алгоритмы. Создать нейросеть, которая будет принимать решения так же, как человек.
— «И.К.», — сказал я.
— Тогда у него ещё не было имени. Но да. Это был прототип. Мы собрали данные с двенадцати детей. Двенадцать моделей мышления. Двенадцать способов отличать правду от лжи. И на их основе построили первую версию.
— Верховцев был одним из них.
— Да. Седьмым. Самым способным. И самым нестабильным. Его мозг показывал уникальные результаты. Он мог удерживать внимание на одной задаче часами. Но эмоциональный фон... — Колесов покачал головой. — Он был разрушен. Мы разрушили его.
— Вы?
— Я. И мои коллеги. Мы не думали о последствиях. Мы думали о науке. А когда поняли, что натворили, было поздно.
— Что вы сделали?
— Закрыли проект. Детей распределили по другим учреждениям. Данные засекретили. Но данные не исчезли. Они остались. И через несколько лет, когда я возглавил НИИ «Нейросети», они всплыли снова.
— В виде Верховцева?
— В виде его резюме. Он пришёл к нам в две тысячи пятнадцатом. Молодой. Талантливый. Я сразу узнал его. Но не сказал. Подумал, что прошлое осталось в прошлом. Что он вырос. Что всё забыл. Я ошибался.
— Он не забыл.
— Нет. Он ничего не забыл. Он работал у нас три года. И всё это время тайно восстанавливал модель «И.К.» по тем самым данным. Взял старые наработки, добавил свои. И создал то, что мы не смогли создать в интернате. Полноценную нейросеть, способную предсказывать ложь. Анализировать поведение. Имитировать личность.
— А в две тысячи восемнадцатом вы его уволили.
— Я его уволил. Потому что он пытался внедрить алгоритм в рабочие системы без разрешения. Потому что я испугался. Потому что увидел в его глазах то, что видел в интернате. Месть. Он хотел отомстить. Не мне. Всему миру.
Колесов замолчал. Я отпил чай и дал ему паузу.
— Что было дальше? — спросил я.
— Дальше алгоритм украли. Кто-то из наших сотрудников скопировал код и продал его. Кому — я не знаю до сих пор. Но через год я начал замечать странные вещи. В новостях проскакивали сообщения о сбоях в системах безопасности. О подозрительных совпадениях. О людях, которые утверждали, что их подставили. Я понимал: это «И.К.». Он где-то работает. И кто-то его использует.
— Это вы наняли Куратора?
— Да. Я хотел контролировать процесс. Понять, кто управляет алгоритмом. И остановить его. Но Куратор, как выяснилось, работал не только на меня. Он получал инструкции с двух сторон. От меня — и от Верховцева.
— Верховцев знал, что вы его нанимали?
— Думаю, да. Он всегда был на шаг впереди. Он использовал Куратора, чтобы продвигать свои модули. А меня — чтобы я думал, что контролирую ситуацию.
— И вы не пытались остановить его?
— Пытался. Но он был неуловим. Он встроил «И.К.» в инфраструктуру города так глубоко, что удалить его, не разрушив всё, было невозможно. И он привязал систему к ключу. К одному-единственному ключу, без которого финальный протокол не запустится.
— Что за ключ?
Колесов встал и подошёл к книжному шкафу. Достал старую папку.
— Это страховка. И моя, и его. Когда мы создавали «И.К.», мы заложили в него механизм отключения. На случай, если нейросеть выйдет из-под контроля. Мы разделили ключ на двенадцать частей и спрятали их в разных точках города. Только собрав все двенадцать, можно активировать или деактивировать систему.
— И вы знаете, где эти части?
— Знал. Но Верховцев добрался до них раньше. Он нашёл одиннадцать из двенадцати. Последнюю, двенадцатую, я спрятал так, что даже он не нашёл.
— Где она?
— В старом городском ЦОДе. Под фальшивой панелью. Но одной части недостаточно. Чтобы запустить скрипты двадцатого мая, ему нужны все двенадцать. А у него — только одиннадцать.
— Значит, у нас есть преимущество.
— Да. Но небольшое. Он ищет последнюю часть. И когда найдёт — активирует всё.
Я посмотрел на Нику. Она уже делала пометки.
— Вы можете показать на карте, где спрятаны остальные части? — спросила она.
— Могу. Но большинства из них там уже нет. Верховцев собрал их. Я знаю только приблизительные точки — где они были изначально.
— Этого хватит.
Колесов достал карту города. Развернул на столе. Красным карандашом обвёл двенадцать точек. Двенадцать объектов. Те самые, что были отмечены на карте в бункере Верховцева. Электростанция. Водозабор. Транспортный узел. Школа. Больница. Мэрия. И другие.
— Он не просто спрятал ключи, — сказала Ника. — Он привязал их к целям атаки. Каждый ключ — на своём объекте. Чтобы активировать скрипт, нужно физически подключить ключ к серверу объекта. Это не удалённый запуск. Это ручная работа.
— И у него нет двенадцатого ключа, — добавил я.
— Да. Поэтому он и не запустил атаку раньше.
Я откинулся на спинку кресла. Картина складывалась. Верховцев не мог запустить скрипты удалённо. Ему нужны были все двенадцать физических ключей. И у него не хватало одного. Того, что до сих пор лежал в городском ЦОДе.
— Мы должны забрать двенадцатый ключ, — сказал я. — Сегодня же.
— Я покажу где, — сказал Колесов. — Но будьте осторожны. Верховцев знает, что вы здесь. Возможно, он следит за домом.
Я переглянулся с Никой. Если Верховцев следит, он знает, что мы нашли профессора. И знает, что мы узнали про ключ. Значит, он тоже поспешит в ЦОД.
— Выезжаем немедленно, — сказал я.
Мы поблагодарили Колесова и вышли. На крыльце Ника задержалась.
— Ты веришь ему? — спросила она.
— Не до конца. Но ключ — это реальная улика. Если он там, мы получим преимущество. Если нет — узнаем, что Колесов лжёт.
Городской ЦОД располагался в подвале административного здания на окраине. Старое серверное помещение, законсервированное ещё в начале двухтысячных. Мы прибыли через сорок минут. Опергруппа уже ждала нас.
Внутри пахло пылью и старым металлом. Ряды пустых стоек. Обрывки кабелей. Тусклый свет. Я сверился со схемой Колесова. Панель должна была быть в дальнем углу, за третьей стойкой.
— Здесь, — сказал я.
Мы отодвинули панель. За ней обнаружилась ниша. А в нише — металлический ящик. Небольшой. Закрытый на элементарный замок. Ника открыла его за минуту. Внутри лежало устройство. Маленький модуль с гравировкой «12/12». И разъём для подключения.
— Двенадцатая часть, — сказала Ника. — Мы нашли её.
— Значит, у Верховцева есть одиннадцать. У нас — одна. И пока у него нет нашей — скрипты не сработают.
Мы вернулись в отдел. Ника сразу ушла в лабораторию — изучать ключ. Я сел за стол и ещё раз просмотрел карту. Двенадцать объектов. Двенадцать ключей. Но Колесов сказал, что Верховцев собрал одиннадцать. Значит, он уже побывал на каждом из этих объектов. И оставил там скрипты.
— Я проверила ключ, — сказала Ника, входя в кабинет. — Это не просто железка. Это криптографический модуль. Он содержит часть алгоритма активации. Без него финальный протокол не соберётся.
— Можно скопировать?
— Нет. Он защищён. Любая попытка копирования приведёт к его самоуничтожению.
— Тогда мы должны просто спрятать его так, чтобы Верховцев не нашёл.
— Уже. Я положила его в сейф с биометрической защитой. Но это временное решение. Верховцев знает, что ключ у нас. И он попытается его забрать.
— Пусть попробует.
Я закрыл папку и подошёл к окну. Город жил своей жизнью. Люди ходили по улицам. Машины стояли в пробках. Никто не знал, что под их ногами, в серверных подвалах, лежат одиннадцать ключей. И ещё один — у нас. И что от этого зависит, встанет ли город через семь дней.
Я думал о Верховцеве. О мальчике, которому в четырнадцать лет сказали, что он — объект. О подростке, который писал записки на клочках бумаги. О студенте, который хотел вернуть украденное. О человеке, который превратил свою боль в оружие.
И я думал о Колесове. О профессоре, который признал вину. Но слишком поздно. Слишком мало. Слишком осторожно. Он говорил о раскаянии. Но в его глазах я видел не раскаяние. А страх. Страх перед тем, кого он создал.
— Мы должны найти Верховцева до двадцатого мая, — сказал я. — Иначе он найдёт способ добраться до ключа.
— Или ключ найдёт его, — тихо ответила Ника.
Вопрос подписчикам: Как вы думаете — можно ли исправить зло, совершённое против ребёнка, спустя двадцать лет? Или некоторые раны не лечатся — и тогда месть становится единственным лекарством? Расскажите в комментариях.
P.S. Это сорок шестое дело из архива отдела «К». Продолжение — в шестой части. Верховцев узнает, что последний ключ у нас. И начнёт охоту.