9 мая. Девять утра.
Ответ из Новгорода пришёл ночью. Ника переслала его мне на телефон. Я прочитал, сидя в кабинете с кружкой остывшего кофе. Интернат №7 для одарённых детей. Закрыт в 2018 году. Официальная причина — недостаток финансирования. Неофициальная — скандал. Дети жаловались на психологическое давление. На принудительные тесты. На то, что их «изучают». Но жалобы исчезли. Детей развезли по другим учреждениям. Персонал уволили. Архивы — в закрытом доступе.
Кроме одного файла. Запроса на внутреннее расследование. Ника каким-то образом получила к нему доступ. В файле значилось название проекта, о котором молчали все: «Чистый разум». И список участников. Двенадцать имён. Денис Верховцев — седьмой в списке.
— Выезжаем, — сказал я, вставая.
Мы выехали через час. Дорога до Новгорода занимала около трёх часов при хорошем трафике. Но трафик был плохой. Пробки на выезде из города. Ремонт моста. Мы ползли медленно. Я смотрел в окно на серое небо и думал о том, что мы, возможно, упускаем время.
Ника сидела рядом и работала. Подключила ноутбук через мобильную сеть. Анализировала файлы из интерната. Их было немного — местное отделение переслало всё, что сохранилось. В основном — общие документы. Устав. Расписание занятий. Списки детей. Но был ещё один файл. Личное дело Верховцева.
— Читай, — сказала она и развернула экран ко мне.
Я пробежал глазами. Денис Верховцев. Родился в 1989 году. Поступил в интернат в 2003-м, в четырнадцать лет. До этого жил с родителями в маленьком городке. Отец умер, когда ему было двенадцать. Мать — через год после этого. Опекунство оформила тётя, но та жила далеко. Мальчика отправили в интернат для одарённых. У него был высокий IQ. Способности к математике и программированию. Но в характеристике значилось: «Замкнут. Избегает контактов. Может уходить в одну задачу на несколько суток — и тогда из него слова не вытянешь. Эмоциональный фон нестабилен».
Я перечитал последнюю строчку. «Эмоциональный фон нестабилен». Четырнадцать лет. Год назад потерял мать. До этого — отца. Какая стабильность тут могла быть?
Я пролистнул. В 2005 году — запись о переводе в «специальную группу». Без пояснений. В 2007-м — первое упоминание проекта «Чистый разум». Денис — участник. Результаты тестов засекречены. В 2009 году — выпуск. Поступление в университет. Разрыв с интернатом. И тишина.
— Что такое «Чистый разум»? — спросил я.
— Я ищу. В новгородском архиве есть упоминание. Это был совместный проект интерната и какого-то научного учреждения. Детей тестировали. Сканировали мозг. Моделировали когнитивные процессы. Якобы для развития образования.
— Или для создания нейросети.
— Возможно. И знаешь, что ещё? Руководителем проекта был некто профессор Колесов. Тот самый, что позже возглавил НИИ «Нейросети».
Я откинулся на сиденье. Цепочка замыкалась. Интернат. Проект «Чистый разум». Профессор Колесов. НИИ «Нейросети». И посреди всего этого — мальчик Денис Верховцев. Потерянный. Одинокий. Способный. Идеальный объект для экспериментов.
Мы прибыли в Новгород к двенадцати. Интернат №7 стоял на окраине. Трёхэтажное здание из красного кирпича. Окна заколочены. Вывеска сорвана. Двор зарос бурьяном. Калитка была открыта — кто-то уже побывал здесь до нас.
Мы вошли внутрь. Холл встретил нас запахом сырости и старых книг. Пол усеян обрывками бумаг. Стены голые. Только в одном месте сохранился стенд. «Наши отличники». Фотографии детей. Я подошёл ближе. Среди лиц — мальчик с серьёзным взглядом. Тёмные волосы. Худые плечи. Подпись: «Денис Верховцев, 9 класс».
— Он был здесь, — тихо сказал я.
Ника уже направилась к лестнице. Мы спустились в подвал. Там было темно. Включили фонари. Подвал оказался больше, чем мы думали. Несколько комнат. Одна из них — бывшая лаборатория. Столы. Старые компьютеры. Кресло с ремнями — для фиксации. Я остановился.
— Они привязывали детей, — сказал я.
— И сканировали, — Ника указала на аппарат у стены. — Это старый энцефалограф. Советский. Импульсный. Детей заставляли решать задачи, пока снимали показания.
— Зачем?
— Чтобы понять, как работает мозг. Как он принимает решения. Как он различает правду и ложь. Узнаёшь?
— «И.К.». Нейросеть, которая предсказывает ложь. Детектор. Модули.
— Да. Это не Верховцев придумал. Это началось здесь. Задолго до него. Он был не создателем. Он был образцом.
Я подошёл к столу. На нём лежала старая тетрадь. Журнал учёта. Я открыл первую страницу. «Проект „Чистый разум“. Протокол эксперимента №1. Объект №7 — Верховцев Д. Время реакции на ложный стимул — 0,3 секунды. Эмоциональный отклик — подавлен».
— Объект №7, — прочитал я. — Они даже не называли его по имени.
Я продолжил листать. Эксперименты длились месяцами. Детям показывали картинки. Задавали вопросы. Фиксировали реакцию. Создавали стрессовые ситуации. Изолировали. Затем снова тестировали. Всё это называлось «изучением когнитивных резервов».
— Вот оно, — сказала Ника. — Вот где он сломался.
Я закрыл журнал и оглядел комнату. В углу стоял шкаф. Запертый. Мы взломали его. Внутри — папки. Личные дела детей. Верховцева. И ещё одиннадцати. Все с пометкой «Проект «Чистый разум». На каждой — гриф «Секретно».
— Мы должны это забрать, — сказал я.
Ника кивнула и продолжила осмотр. Я подошёл к дальней стене. Она была обшита фанерой. Но один лист отходил. Я потянул его. За фанерой обнаружилась ниша. А в ней — маленький бумажный квадратик. Записка. Сложенная вчетверо. Я развернул её и посветил фонарём.
«Они украли мои мысли. Я украду их реальность».
Почерк детский. Неровный. Но слова — взрослые. Страшные.
— Он написал это здесь, — сказал я. — Возможно, ещё подростком. Когда понял, что с ним делают.
— И теперь он выполняет обещание, — добавила Ника. — Он создал «И.К.». А потом, когда его уволили и украли алгоритм, — решил, что мир заслуживает того же. Кражи реальности. Подмены. Лжи.
— Но он начал с детей. С себя. Они украли его мысли. Теперь он крадёт реальность других.
Я аккуратно сложил записку в пакет для улик. Потом мы собрали все папки, тетради, диски и вынесли их из подвала. Наверху, в холле, нас ждал участковый из местного отделения. Мы перекинулись парой слов. Он подтвердил, что интернат закрыли со скандалом, но подробностей не знал. Сказал только, что дети потом долго лечились. Что кто-то из них покончил с собой. Что проект «Чистый разум» замяли сверху.
— Кто именно замял? — спросил я.
— Да профессор какой-то. Из Москвы. Фамилия — Колесов.
Мы вернулись в город поздно вечером 10 мая. Ника сразу ушла в лабораторию. Я сел за стол и разложил папки. Двенадцать детей. Двенадцать судеб. Верховцев был седьмым. Но остальные одиннадцать — где они сейчас? Я запросил базу. Ответ пришёл быстро. Трое — в психиатрических клиниках. Пятеро — ведут обычную жизнь. Один — покончил с собой в 2011 году. Ещё двое — пропали без вести. Как Верховцев? Или как его жертвы?
Утром 11 мая Ника позвала меня в лабораторию. Она сидела за терминалом и выглядела уставшей, но довольной.
— Я нашла связь, — сказала она. — Интернат финансировался через фонд «Перспектива». Фонд принадлежал офшору. А офшор — тому же владельцу, что и транспортная компания «НовЛогистик», где держали Лену. И тот же офшор оплачивал аренду театра «Луч» и бункера.
— То есть все объекты «Паноптикума» связаны с интернатом?
— Да. И все они так или иначе завязаны на профессора Колесова. Вот.
Она вывела на экран фотографию. Мужчина лет шестидесяти семи. Седые волосы. Очки. Улыбка. Профессор Колесов. Бывший директор НИИ «Нейросети». Тот, кто уволил Верховцева. Тот, кто, возможно, руководил проектом «Чистый разум». Тот, кто превратил детей в объекты.
— Где он сейчас? — спросил я.
— Живёт в пригороде. В охраняемом коттеджном посёлке. Я проверила: его дом оборудован системой умной безопасности. Охрана. Камеры. Но я нашла слабое место.
— Какое?
— Его внучка. Ей четырнадцать. Она ведёт блог. Выкладывает фото из дома. И на одном из них — дедушка за компьютером. На заднем плане видна открытая программа. Угадай, какая.
— «И.К.»?
— Почти. Интерфейс удалённого доступа. К серверу. Тому самому. Десять-ноль-ноль-точка-один.
Я откинулся на стуле и потёр глаза. Профессор Колесов. Старый учёный. Возможно, уже на пенсии. Но его IP до сих пор в сети. Он до сих пор подключён к «Паноптикуму». Может быть, он и есть заказчик? Или он — следующая цель Верховцева?
— Он опасен? — спросил я.
— Сам по себе — вряд ли. Ему шестьдесят семь. Но у него могут быть коды доступа. Ключи. Информация.
— Мы должны поговорить с ним.
— Я уже отправила запрос. Он согласился встретиться. Сегодня. В три часа.
Я кивнул и встал. Но перед этим нужно было ещё раз допросить Куратора. Вдруг он знает о Колесове больше, чем говорит.
12 мая. СИЗО. Куратор сидел за стеклом. Всё те же перчатки. Всё те же очки. Он выглядел уставшим.
— Профессор Колесов, — сказал я. — Вы знаете это имя?
Он помедлил. Потом кивнул.
— Да. Это он нанял меня.
— Когда?
— Два года назад. Вышел на связь через даркнет. Сказал, что есть проект. Что нужен координатор. Что цель — восстановление справедливости. Я тогда уже был уволен из НИИ. Зол. Разочарован. Я согласился.
— Он говорил о Верховцеве?
— Нет. О Верховцеве я узнал позже. Уже когда модули начали работать. Колесов упоминал, что алгоритм создал один талантливый студент. И что студент сошёл с ума. Его отчислили. А алгоритм конфисковали.
— Это правда?
— Не знаю. Но теперь я думаю, что Верховцев не сошёл с ума. Его довели. Сначала в интернате. Потом в НИИ. Его использовали. А когда он попытался вернуть своё — уничтожили.
— И он решил мстить.
— Да. Но не только Колесову. Всей системе. Всем, кто причастен. Или даже не причастен. Всем, кто пользуется технологиями, не думая о последствиях.
Я закончил допрос и вернулся в отдел. Ника ждала меня с новостями.
— Я нашла ещё кое-что, — сказала она. — В архивах интерната есть упоминание наказаний. Детей, которые сопротивлялись экспериментам, изолировали в подвале. Там была комната без окон. Без света. С кроватью и столом. И динамиком.
— Динамиком?
— Да. Через него транслировали белый шум. Или команды. Я не уверена. Но описания похожи. «Шёпот». «Голос, который учит».
— Так вот откуда модуль «Whisper». Из его детства.
— Да. Верховцев воспроизвёл то, что делали с ним. Но в массовом масштабе.
Я закрыл папку и встал. Пора было ехать к Колесову. Но перед этим я подошёл к карте города. Красные крестики всё ещё горели. Двенадцать объектов. Двенадцать скриптов. Верховцев был где-то там. Возможно, ближе, чем мы думали. А Колесов — ключ. Ключ к его прошлому. А значит, и к его настоящему.
В четырнадцать тридцать мы вышли из отдела. Я сел за руль. Ника — рядом. Дорога до посёлка заняла минут сорок. Охранник на въезде проверил пропуска и махнул шлагбаумом. Дом профессора стоял в глубине участка — двухэтажный, с панорамными окнами. На крыльце нас уже ждали.
Вопрос подписчикам: Представьте себе ребёнка, у которого отняли всё — родителей, дом, право на свои мысли. А потом он вырос и отнял реальность у других. Можно ли считать его только преступником — или он всё ещё жертва, которая никому не рассказала о своей боли? Расскажите в комментариях.
P.S. Это сорок шестое дело из архива отдела «К». Продолжение — в пятой части. Мы встретимся с профессором Колесовым и узнаем, кто на самом деле создал «Паноптикум».