Расселись за столом все. В тесноте да не в обиде, сдвинули два стола, накрыли старой клеенкой, а сверху праздничной скатертью, которую баба Нюра берегла аж с Колькиной свадьбы. Скатерть пахла нафталином и сундуком, но кто ж обращает внимание?
- Мама, ты садись в красный угол, ты у нас именинница, - командовала Людмила, расставляя тарелки.
- Да куда мне в красный, я тут с краю посижу, поближе к печке, - отнекивалась баба Нюра, но её всё же усадили на почетное место.
Михаил принес два кувшина с компотом, Надежда водрузила на стол большую чашу с картошкой, политую топленым маслом и посыпанную укропом. Валентина выставляла городские деликатесы: нарезку колбасную, сыр ломтиками, оливки в маленькой мисочке.
- Валя, ну что за ерунду ты привезла? - ворчала баба Нюра, заглядывая в оливки. - Маслины эти, они ж черные, как жуки. Не люблю я их.
- Мама, это очень полезно, - немного обижалась Валентина.
- Валь, ты лучше нашу квашеную капустку попробуй, с клюковкой. Вот это полезно.
Смеялись. Иван, тяжело поднявшись, поставил на стол коньяк, пятизвездочный, дорогущий.
- Мать, давай по маленькой, за твое здоровье.
- Ой, Ваня, не могу я коньяк твой, от него у меня изжога. Ты мне лучше самогонки налей, Михайловой. У него мягкая.
И снова смех. Чокнулись. Выпили. Закусили соленьями, хрустящими огурчиками...
А потом, как водится, разговорились. И потянулись воспоминания, как нитки из одного клубка.
- Мам, а помнишь, как мы с Колькой ловили раков в Старице? - начал Михаил, разрумянившийся от самогона. - Он штаны снял, зашел по пояс, а там коряга, и на ней рак сидит. Колька за ним рукой, а рак - цап за палец! Он как заорет, штаны надевать некогда, вылетает на берег голый, а на пальце рак висит!
- Помню, Мишенька, - улыбнулась баба Нюра, и улыбка ее была светлая-светлая. - Колька тогда ревел, а вы с Ванькой катались по земле от смеха. А рак так и не разжал клешню, пока его палкой не ткнули.
- А я помню, как мы сено косили, - вступил Михаил. - Мне годов десять было, Кольке двенадцать. Отец на тракторе, мы за ним граблями. А мать нам в поле обед носила. В бидончике таком, синем, суп наливала, и хлеб домашний, пахучий. Лучше той еды в жизни не ел.
- А я помню, Сережка, влюбился в учительницу, в третьем классе, - вдруг сказала Валентина. - И стихи ей писал. Мам, ты нам с Людмилой потом читала, мы рыдали от смеха!
- Ну, Валя! - Сергей сделал вид, что сердится, но глаза его смеялись. - Ты бы молчала, городская штучка. А то вспомнить, как ты в девятом классе из дома сбежать хотела в Москву, в артистки?
Валентина покраснела, закрыла лицо руками.
- Ой, не надо! Я на автобус села, до города доехала, стемнело, испугалась и обратно на попутке вернулась. Мать меня тогда и не ругала даже. Просто обняла и сказала:
- Ничего, доча, вырастешь, еще наездишься.
Баба Нюра сидела тихо, слушала, и сердце ее наполнялось до краев. Вот они, все тут. Почти все. Только Колька с отцом не сидят за этим столом, да старший Иван не смог приехать с Севера. Но и они здесь, в каждом рассказе, в каждом смехе.
- А помните, как мы поросенка Борьку кормили из бутылки? - вспомнила Людмила. - Он сиротой остался, мать его, свинья, померла. Мы его в дом забрали, в ящик из-под посылки. Он визжал по ночам, а Колька вставал, соску ему грел.
- А Борька потом вырос, - подхватил Михаил, - и как дал деру! По огороду носится, отец за ним, мать кричит, мы с Ванькой заборы подпираем, чтоб не выскочил. Весь огород перепахал. Зато мясо было - пальчики оближешь.
Смеялись до слез. Пили чай с бабушкиными и пирожками Надежды. Иван включил на телефоне старые песни, и Людмила с Валентиной, обнявшись, затянули:
- Ой, цветет калина в поле у ручья....
Баба Нюра подпевала тихонечко, и голос ее старческий, дрожащий, вплетался в общий хор, как тоненькая ниточка в толстую, крепкую ткань.
Разошлись из-за стола поздно. А на следующий день Валентина засобиралась, засуетилась, муж звонил, беспокоился. Иван пообещал задержаться на пару дней, помочь Михаилу с дровами. Людмила мыла посуду, разговаривая с Надеждой. Баба Нюра стояла на крыльце, кутаясь в пуховый платок и смотрела, как тают в темноте огоньки Валентининой машины.
- Мам, простынешь, - позвал Михаил. - Иди в дом.
- Иду, Миша, иду.
В доме пахло пирогами, табаком, хоть Иван выходил курить на крыльцо, а еще счастьем. Тем самым, которое не купишь ни за какие деньги.
Прошло два месяца. Баба Нюра умерла тихо. Как и жила. Осень в тот год стояла сухая и теплая, бабье лето растянулось аж до Покрова. Она еще хлопотала по хозяйству: собрала последние яблоки-паданцы, во дворе тихонько подмела.
А в среду утром не встала. Просто сказала Надежде, которая принесла парного молока:
- Надюша, ты это... Мишке скажи, чтоб яблоню старую не спиливал. Пусть стоит. Скворцы на ней любят сидеть.
- Хорошо, баб Нюр, скажу, - ответила Надежда, а сама насторожилась: голос у свекрови был какой-то другой, отрешенный, что ли.
- И внукам передайте... - баба Нюра закрыла глаза, будто вспоминая что-то важное. - Передайте, что я их всех люблю. Всех. И тех, кто далеко, и тех, кто близко.
К вечеру ее не стало. Ушла во сне. Лицо было спокойное, светлое, руки на груди сложены. Словно просто уснула и решила не просыпаться. Хоронили бабу Нюру всей деревней. Соседи, две старухи из ее поколения, те, что еще остались, приехали все дети и внуки. Иван прилетел на самолете, бросил все свои дела на Севере. Валентина взяла отпуск за свой счет. Людмила, конечно, была с первого часа, мыла, обряжала, плакала тихо, чтоб никто не видел.
Михаил привез гроб из города, Надежда напекла поминальных пирожков с рисом и рыбой.
Гроб поставили в комнате, там, где стоял стол, за которым два месяца назад так шумно праздновали девяносто пять лет. Иван все порывался сказать речь, но голос срывался, и он только махнул рукой, отошел к окну.
Валентина рыдала в голос, причитая:
- Мамочка, прости меня! Я так редко приезжала! Я же думала, ты всегда будешь! Мамочка! - Людмила обнимала ее за плечи и гладила по голове, как маленькую.
- Тише, Валя, тише. Она не любила, когда плачут. Она говорила: «Слезами горю не поможешь, а душу только растревожишь».
На кладбище, за старой оградой, где лежали отец и Колька, вырыли новую могилу. Рядом. Чтобы всем вместе, семьей.
Поминки устроили в доме Михаила, у бабы Нюры было тесно. Снова накрыли столы, снова собрались все. Но смеха не было. Говорили тихо, вспоминали хорошее, и в каждом вспоминании баба Нюра оживала: строгая, но справедливая; работящая, хлебосольная, она умела и поругать, и приласкать, и пирогом накормить, и добрым словом согреть.
- Она нас всех вывела в люди, - сказал Иван, поднимая рюмку. - Царствие небесное нашей маме.
- Вечная память, - отозвались все.
Через два дня, когда разъехались гости, Михаил с Надеждой пошли прибирать дом матери. В комнатах пахло запустением и сухими травами. На кровати, под подушкой, Надежда нашла конверт.
- Миш, глянь-ка.
В конверте лежали деньги - немалая сумма, аккуратно перевязанные резинкой, и листок в клеточку, исписанный мелким, дрожащим почерком.
«Дети мои родные, Ваня, Сережа, Миша, Валя, Люда. И вы, внуки. Если прочтете это, значит, меня уже нет. Деньги эти я копила давно, с пенсии откладывала, по чуть-чуть. Тут ровно на пять частей. Возьмите себе, не ссорьтесь. И хочу вам сказать: живите дружно. Приезжайте друг к другу. Не забывайте. Я вас всех очень люблю. А с Колькой и отцом скоро увижусь. Ваша мама и баба Нюра».
Надежда заплакала. Михаил отвернулся к окну, долго смотрел на мамину яблоню. Скворцы уже улетели. Только голые ветки чернели на фоне низкого осеннего неба.
А в Ветлянах жизнь шла своим чередом. Утром соседка Ленка выгоняла коз, у магазина зажигался свет. И только в доме бабы Нюры теперь было тихо. До следующей весны, до первых скворцов, до новой жизни, которая обязательно продолжится в детях, внуках, правнуках.
Можно почитать и другие мои публикации.
Спасибо за прочтение, подписки и вашу поддержку. Удачи и добра всем!