Маргарита поставила чайник на плиту и осталась стоять у окна.
На столе, поверх вчерашней газеты, лежала карточка.
Светло-зеленый прямоугольник с затертыми углами, который она сжимала в руках всю дорогу из поликлиники домой, словно боясь выронить.
Теперь она смотрела на карточку, и слова, написанные похожим на кардиограмму почерком, складывались в одну короткую, тяжелую фразу.
Семен сидел за столом. Крупный, широкоплечий мужчина, который всегда казался больше, чем был на самом деле, потому что умел заполнять собой пространство. Сейчас он как-то съежился.
— Ритуль, — сказал он. Голос был глухой, чужой. — Ты садись.
Она села напротив. Пододвинула к себе карточку, словно желая прикрыть диагноз ладонями. Не от мужа — от самой себя.
— Рита, — он помолчал, собираясь с силами. — Ты можешь думать обо мне все, что угодно. Но я этого не выдержу. У меня бабушка от этого умерла. Она два года лежала, моя мать за ней ухаживала. Так она за это время на десять лет постарела, на старуху стала похожа.
Маргарита смотрела на его руки. Крупные, сильные руки. Эти руки поднимали ее на свадьбе, кружили от радости, когда она забеременела, таскали тяжелые сумки из магазина, ремонтировали Катин велосипед.
— Я еще раз пережить это не смогу. — Семен поднял глаза. В них была тоска. — Я уйду. Можешь ругать меня, можешь сказать, что я трус, что я подлец, но я все равно уйду.
Она молчала.
— Квартиру вам оставлю. — Он выдохнул, словно главное уже сказано. — На Катю буду алименты платить.
Маргарита смотрела на мужа. Этот высокий, широкоплечий мужчина, отец ее дочери, человек, с которым она прожила семнадцать лет, казался ей теперь маленьким и жалким.
— Я тебя не держу, — сказала она.
Слова прозвучали тихо. Она сама удивилась спокойствию своего голоса.
— Я постараюсь побыстрее найти себе квартиру, — ответил он. — И уеду.
Он не спросил, как она будет жить без него, не спросил про лечение, про врачей, про то, есть ли у нее силы. Не спросил, боится ли она сама.
Маргарита встала, выключила чайник и вышла из кухни. Постояла минуту-другую в коридоре, пока дыхание не выровнялось.
Утром Маргарита ушла рано —нужно было сдать анализы. В больничном коридоре пахло хлоркой и какой-то сладковатой леденцовой вонью, от которой слегка мутило.
А в их квартире в это время раздался звонок – пришла Валентина Федоровна – мать Маргариты.
Невысокая, худая, с короткой стрижкой и цепким взглядом, она оглядела кухню, заметила грязную чашку в раковине, хлебные крошки на столе, незакрытую дверцу шкафа.
Семен завтракал. Бутерброд с колбасой, недопитый чай. Увидел тещу — поперхнулся.
— Здравствуй, Сема, — сказала Валентина Федоровна, закрывая за собой дверь. Никакого «доброе утро». Никаких расспросов про самочувствие.
— Здравствуйте, — ответил он, отставляя кружку.
Она села на тот же стул, где вчера сидела Маргарита. Посмотрела на пустую стену перед собой, потом перевела взгляд на зятя.
— Сбегаешь, значит?
— Валентина Федоровна, я…
— Не перебивай. — Голос у нее был негромкий, но такой, что перебить его было невозможно. — А она тогда, пять лет назад, не сбежала. Не бросила тебя.
Семен замер.
Он помнил тот год, половину которого он провел на больничной койке после аварии. Помнил запах больницы — тот самый — хлорка и лекарства. Помнил, как просыпался по ночам в палате и видел Риту, сидящую на жестком стуле у кровати. Она приносила домашние котлеты в контейнере, обтирала его влажной салфеткой, разговаривала с ним, когда он не мог говорить сам. Когда он злился от бессилия и швырял подушку на пол — она поднимала. Не лезла с советами и утешением. Просто была рядом.
— Рита тебя не бросила, — повторила Валентина Федоровна. — И в больнице около тебя сутками сидела, судно из-под тебя выносила, и дома тебя выхаживала. Спину себе сорвала, пока тебя, бугая такого, переворачивала.
Семен молчал. Он смотрел в пол, на линолеум в мелкий цветочек, который клеил три года назад.
— А ты, как услышал, что теперь ей помощь нужна, сразу лыжи навострил. — Теща покачала головой. — Ну, и гад же ты, Сема.
В кухне было тихо. Где-то на лестничной клетке хлопнула дверь, залаяла собака. Обычные утренние звуки обычного дома.
— Про квартиру ты вчера сказал, — продолжила Валентина Федоровна. — Не передумал?
— Нет, — ответил он, не поднимая глаз.
— Ну, тогда завтра пойдем к нотариусу. На Катю свою половину перепишешь. — Она говорила деловито, как о чем-то хозяйственно-необходимом, вроде замены крана на кухне. — Рите через неделю в больницу ложиться, так что не будем тянуть.
Он кивнул.
Больше Валентина Федоровна не сказала ни слова. Поднялась, протерла стол, вымыла чашку, вытерла и поставила в шкаф. Потом налила себе воды из кувшина, выпила стоя, глядя в окно на серое, низкое небо, и вышла.
Семен остался один. Бутерброд так и лежал недоеденный.
На следующий день они встретились у нотариуса.
Оформили дарственную на Катю.
Через неделю Семен подал на развод. Долго не тянули — он принес заявление сам, пришел в суд в перерыве между своими командировками. Маргарита не возражала. Она уже лежала в больнице, подписывала бумаги прямо в палате.
В тот же день он съехал. Забрал два чемодана, сумку с инструментами и коробку с фотографиями. Сказал, что снял комнату в коммуналке на окраине.
Он врал.
Комнату он не снимал. Уже полгода у него был роман с женщиной по имени Алла. Она работала администратором в фитнес-клубе, была на десять лет моложе. Она не задавала вопросов про бывшую жену — отмахивалась: «Какое мне дело, Сема, мы же сейчас вместе».
Он поселился у нее. Двушка на юго-западе, старая мебель, фикус в горшке и никаких обязательств.
Сначала ему казалось, что он спасся. Выдохнул. Никаких больниц, никаких капельниц, никакой Риты, которая лежит и смотрит в потолок, а ты не знаешь, что сказать, потому что любые слова — ложь.
Валентина Федоровна перебралась в квартиру Маргариты сразу, как дочь легла в больницу. Сказала внучке коротко:
— Поживу пока. Ты одна не справишься.
Катя кивнула. Она была молчаливой девочкой, писала стихи и играла на гитаре по вечерам. Но, когда заболела мама, в глазах у нее появилось что-то новое, взрослое.
Свою двухкомнатную квартиру Валентина Федоровна сдала через неделю. Нашлись люди, заплатили сразу за три месяца. Деньги ушли на лекарства, которых не хватало, на платные анализы, на консультации в частной клинике.
— Вот так, Катюша, — сказала она внучке как-то вечером, когда они вместе чистили картошку. — Правду говорят: «Брату сестра нужна богатая, а мужу жена — здоровая». Учти это, когда будешь себе пару выбирать.
Катя не ответила. Она резала картошку мелко-мелко, почти прозрачными кружочками, и молчала.
А потом началось главное.
Не тот драматичный поворот, который показывают в кино, где героиня вдруг встает с кровати и идет на поправку за один день. Все было иначе. Долго. Тяжело. Медленно.
Маргарита теряла волосы и не плакала. Катя брила ее наголо в больничной палате и не плакала. Валентина Федоровна варила куриные бульоны, которые дочь не могла есть, и тоже не плакала.
Потом было лучше. Потом снова хуже. Врачи меняли схемы, пересчитывали дозировки, смотрели анализы и хмурились. Маргарита похудела на двадцать килограммов, лицо стало острым, глаза — глубокими. Но она не сдавалась. Не потому, что была героиней. Просто не было выбора.
— Я не для того Катю растила, чтобы одну оставить, — сказала она однажды матери.
— Вот и давай, — ответила Валентина Федоровна. — Давай. Держись.
И они держались. Втроем. Целых полтора года.
Полтора года процедур, поездок в другой город на консультации, слез по углам, которые никто не видел, и редких тихих вечеров, когда все три женщины сидели на кухне, пили чай и молчали. Не потому, что не о чем было говорить. А потому, что слова были не нужны.
Слово «ремиссия» прозвучало в апреле, когда на улице уже была капель, и набухали почки на старом тополе.
— Ремиссия, — сказал врач, глядя на анализы. — Устойчивая. Будем наблюдать, но в целом, Маргарита Ивановна, я вас поздравляю.
Она вышла из кабинета и села на пластиковый стул в коридоре. Сидела долго. Медсестра позвала следующего.
— Победа, — сказала она сама себе тихо. — Это победа.
Семен узнал об этом случайно.
Он зашел в магазин, где работала Антонина, их бывшая соседка. Она его узнала, улыбнулась.
— Слышал, Рита твоя поправилась, — сказала она, подавая сдачу. — Вон как, люди выкарабкиваются, если за них бороться.
Семен взял сдачу и вышел.
С Аллой они расстались за три месяца до этого. Негромко, без скандала. Просто однажды вечером она сказала: «Слушай, Семен, ты хороший мужик, но давай разбежимся. Я думала, у нас будет что-то серьезное, но не получилось».
Она не сказала про деньги, но он понял. Сорокалетний мужчина без своего жилья, с алиментами, которые он исправно платил, больше не выглядел привлекательно.
Теперь он действительно снял комнату в коммуналке. Три соседа, общая кухня и ванная, в которой вечно не было горячей воды.
Жизнь стала скучной и однообразной.
К Маргарите он пришел, когда тротуары уже подсохли, и в воздухе вовсю пахло весной.
Позвонил в дверь. Открыла Катя.
Она выросла. Семнадцать лет, длинные волосы собраны в хвост, взгляд спокойный и твердый. Он узнал этот взгляд — у Риты был такой же, когда она принимала решение.
— Папа, — сказала Катя. Не вопросительно, а утвердительно. Просто констатировала факт.
— Катюш, я… — начал он. — Мама дома?
— Дома, — ответила дочь. — Она тебя не ждет.
Из глубины квартиры донесся голос Маргариты:
— Кто там, Катя?
Семен сделал шаг вперед, почти за порог. Увидел ее. Она стояла в коридоре, худая, с короткими волосами, в старом халате. Но живая.
— Рита, — сказал он. — Я…
Она молчала. Смотрела на него так же, как тогда, на кухне, полтора года назад. Только теперь в ее глазах не было боли. Было спокойствие.
— Я пришел… — Он запнулся. — Я хочу…
— Ты хочешь вернуться, — закончила за него Маргарита.
Он молчал.
— Семен, — сказала она тихо. — Ты ушел, когда мне нужна была помощь. Ты оформил квартиру на Катю — спасибо за это, правда. Но возвращаться тебе некуда.
— Рита, я…
— Ты сказал тогда: «Можешь называть меня трусом и подлецом». Я тебя так не называла. И сейчас не назову. Но и видеть тебя не хочу. Уходи. Просто уходи.
Катя стояла рядом с матерью, чуть впереди, словно защищая ее собой. Хрупкая, тонкая и спокойная.
Валентина Федоровна вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. Посмотрела на бывшего зятя, покачала головой и ушла обратно. Молча. Ей тоже нечего было ему сказать.
Семен постоял на пороге еще минуту. Посмотрел на прихожую, где висели их куртки. Посмотрел на кота, который спал на стуле у батареи.
Потом развернулся и ушел.
Дверь за ним закрылась не сразу. Катя держала ее открытой несколько секунд — смотрела ему вслед. И только когда он скрылся за поворотом лестницы, щелкнул замок.
Маргарита прошла на кухню, села к столу. Тот самый стол, на котором полтора года назад лежала та самая карточка.
— Ну вот, — сказала она матери. — И все.
Валентина Федоровна налила чаю, поставила перед ней чашку.
— Все, дочка. — Она помолчала. — Ничего, справимся.
Из комнаты донеслись звуки гитары. Катя играла что-то свое, без слов.
Жизнь продолжалась.
Автор – Татьяна В.