Сегодняшние художники часто работают не просто для абстрактного зрителя, но создают произведения в соавторстве с какой-то конкретной группой людей, например, с дендрологами-любителями или с медицинскими работниками. По крайней мере Елена Аносова рассматривает свои занятия по фотографии c врачами и медсестрами как часть собственной художественной практики, а придуманную ими настольную игру — как коллективный арт-проект. Инициатором этих занятий был Дом культуры «ГЭС-2», но самое интересное здесь — то, что это сообщество не распалось после официального завершения программы, а продолжает существовать в качестве фотоклуба «Бархатная диафрагма». В интервью «Искусству» художница рассказывает о том, что снимок челюсти — это предельно честный автопортрет, почему у нас разрушена культура наставничества, и что главное правило в организованном ею сообществе — быть щедрым и благодарным.
Расскажи, как начинался твой проект «Бархатная диафрагма»?
Летом 2023 года Дом культуры «ГЭС-2» предложил мне поработать с каким-нибудь московским сообществом в рамках своей комьюнити-программы. А я как раз той же осенью собралась окончательно перебраться из Иркутска в Москву и согласилась. Полагаю, меня позвали потому что значительная часть моей художественной практики предполагает как раз работу с сообществами, чаще всего с закрытыми, но в тот момент мы рассматривали разные группы, например, дендрологов-любителей, которые ухаживают за деревьями и лечат их, они гнездятся возле Ботанического сада, даже юных натуралистов. Дело в том, что я привыкла жить в окружении леса, и после Байкала и тайги мне было тяжело оказаться в каменном мешке. Однако потом я поняла, что существуют гораздо более уязвимые и эксплуатируемые сообщества, например, медработники. Формально, кстати, медики не являются сообществом, особенно представители разных специальностей: условно говоря, эндокринологи и неврологи существуют внутри собственных групп. Наверное, можно было бы назвать сообществом коллектив работников одной больницы или института, но мы решили пойти другим путём — не привязываться к клиникам или больницам, но объявить опен-колл для всех, кто захочет поучаствовать в программе. Мы написали, что собираем творческую лабораторию, куда можно будет бесплатно приходить раз в неделю, чтобы научиться понимать, как работают изображения, и освоить разные композиционные и иные приемы, которые помогут их создавать.
Заявок было много: сработало и сарафанное радио, и объявления на сайте и в соцсетях «ГЭС-2», а также у разных дружественных институций. Было только одно условие — человек должен работать в медицинской сфере, неважно врачом, медсестрой или санитаром. По ряду причин лаборатория запустилась только в ноябре 2024 года, и наши занятия продолжались до начала марта 2025-го. На первые встречи приходило по сорок человек, и для меня это очень много. Поначалу мы просто смотрели слайды и пытались понять, почему какие-то изображения нам нравятся и их интересно разглядывать, а другие нас раздражают. Мы анализировали не только фотографии, но также классическую живопись и скульптуру. Потом начали по субботам вместе ходить в музеи — это уже была моя инициатива. В это время сформировались две группы по 10−15 человек, и после того как наши официальные занятия в рамках программы «ГЭС-2» завершились, ко мне подошли участники и спросили: «Вы же нас не бросите?». Бросить я, конечно, не могла, так и сложился наш фотоклуб «Бархатная диафрагма». Сейчас в группе 16 человек, мы постоянно общаемся, иногда вместе ходим на выставки, продолжаем публиковать в общем чате фотографии, сделанные участниками по той или иной теме и обсуждать их.
И ещё после того, как завершились наши занятия, мы решили, что у лаборатории должен появиться какой-то материальный итог, и сделали настольную игру. Она состоит из карточек с фотоснимками, сделанными участниками проекта, и второй сет — с вопросами. Игроки делятся на две команды. Первая команда дает второй одну карточку с изображением и вторую с вопросом, например, надо угадать сериал. Ведущий во второй команде прячет картинку среди других пяти и называет такой сериал, чтобы участники его команды смогли угадать спрятанную карточку. Если угадывают верно, то забирают карточку себе. Игра идёт до трех карт. И на вечере, где мы презентовали игру, я долго не могла разогнать всех по домам — участники и их гости всё никак не могли остановиться.
А почему ты, в итоге, выбрала медработников?
Меня очень волнует проблема границ, и к этому понятию я подхожу достаточно широко, меня интересуют границы географические, социальные и личные. Медработники часто нарушают личные границы — это часть их профессиональной практики, однако их личные границы тоже постоянно нарушаются. Это одна из самых уязвимых профессиональных групп: у медиков сложная система образования и точка входа в профессию, им сложно иммигрировать, потому что врачебный диплом не будет действителен в других странах, и это люди, которые работают по 10−12 часов в день. Эксплуатируем ли мы образ врача? Конечно. Особенно со времен ковида. Мы героизируем абстрактного доктора, который обязан нас спасти. И при этом не считаем нужным вести сколько-нибудь ответственный образ жизни. Но если вдруг у врача что-то не получилось, — они все враги, их надо уволить, засудить и так далее.
А участники твоего клуба — кто они?
Всё это взрослые люди, средний возраст, я полагаю, за сорок. Есть помладше, но есть и те, кому за шестьдесят. Почти для всех моя лаборатория стала первым опытом посещения «ГЭС-2», многие до того момента вообще никак не взаимодействовали с современным искусством. У них разные специальности — есть репродуктологи, есть хирург, офтальмолог, невролог, реанимационная медсестра, есть специалист по УЗИ, есть администратор. Думаю, если бы мы оказались на необитаемом острове, они бы откачали кого угодно с любой проблемой.
Мне говорили, что, например, в Финляндии студентов-медиков учат смотреть и анализировать современное искусство, потому что это улучшает их навыки визуальной диагностики. А как ты думаешь, когда врачи и медсестры отправляли заявки на твою лабораторию, рассчитывали ли они, что это поможет им в профессиональной практике?
Думаю, что почти все пришли ко мне за интеллектуальным досугом. Большинство врачей перерабатывает, и им очень хотелось отвлечься и переключиться на какую-то другую деятельность. Кураторы от Дома культуры ждали, что участники лаборатории снимут что-то связанное с медицинской практикой, но ни один из них ничего подобного не захотел. У нас были групповые сценарии: например, на этой неделе мы снимаем что-то цвета фуксии, на другой — дорогу из дома и дорогу домой, на третьей — руки и ноги. Под эти задания мы рассматривали примеры в разных медиа — кино, живопись, графика и вообще что угодно. Поэтому я уверена, что они пришли точно не для того, чтобы улучшить профессиональные навыки. Другое дело, что у нас, например, были занятия о том, как работает последовательность изображений — диптихи, триптихи, комиксы. Моя коллекция комиксов понравилась им больше, чем многие книги по искусству, которые я приносила! И потом мы разбирали, что иллюстрации для разного рода докладов, какие они все делают по работе и для медицинских конференций, можно сделать самим и выстроить по тем же законам. И теперь они на свои смартфоны снимают фотографии — крупный, средний и общий план при едином освещении, и они хорошо вписываются в любую презентацию. И участники лаборатории благодарили за то, что теперь многие вещи для своих докладов и публикаций могут сделать сами.
Мне тоже было с ними интересно. Например, когда мы обсуждали творчество Яёи Кусамы, клинический психолог сказала, что работы этой художницы со временем стали сложнее не только потому, что вместе с признанием у неё появилась команда помощников, продюсеры и технические возможности, но и потому что лекарства за сорок лет стали существенно лучше.
Я почему-то думала, что наоборот: если художника пролечить, его искусство станет менее интересным.
Оказывается, что по-разному. Существуют расстройства, которые не позволяют художнику сконцентрироваться и завершить произведение. У многих ведь проблемы с вниманием. Или если человек страдает галлюцинациями, его видения попросту могут мешать ему работать. Но с лекарствами он получает возможность свои галлюцинации зафиксировать на бумаге. Раньше я об этом не думала.
Ещё мы, например, в шутку пытались определить, чем болели разные изображенные художниками люди, например, Мона Лиза. Все участники лаборатории хором сказали, что она недавно родила. Потом мы анализировали ещё один портрет — врачи сказали, что у девушки туберкулез. Я потом погуглила и узнала, что это была дочь художника, которая вскоре умерла от чахотки. Это было здорово, потому что анализ произведений искусства у нас включал более детальное внимание к самим персонажам. Это к вопросу о визуальной диагностике.
Ты с самого начала сказала, что людей, которые пришли к тебе на курс, нельзя было назвать сообществом. И я согласна. Мне кажется, что в этом состоит проблема многих российских комьюнити-проектов: мы привыкли называть словом «сообщество» любую группу людей с объединяющим признаком, но ведь на самом деле настоящее сообщество — это среда доверия и поддержки, где каждый участник согласен нести ответственность за общее решение, и где люди поддерживают отношения вне фигуры лидера. Поэтому я даже не знаю, можем ли мы вообще в России говорить о сообществах за исключением каких-то единичных примеров.
Да, как я и говорила, группу, набранную при помощи сарафанного радио, нельзя называть сообществом. Но теперь я все-таки вижу себя проводником: вокруг меня формируется сообщество, и сейчас мы, конечно, берём на себя ответственность за групповые решения, может быть, через полгода-год у нас будет даже своя выставка. Ведь изображения, сделанные участниками лаборатории, реально любопытные и способные привлечь внимание.
Но ведь если ты решишь, например, уехать на несколько лет в экспедицию на Северный полюс, эта группа довольно быстро развалится. А так не должно быть.
Сейчас у нас есть закрытая группа для обмена фотографиями и обсуждения изображений. Конечно, я её создала, но участники прекрасно постят там свои фотографии и договариваются о встречах и без меня. Понятно, что я инициирую многие мероприятия — зову на выставки, на мои открытые лекции, но ведь все эти люди не сами в больнице познакомились и решили создать творческий клуб. Они собрались вокруг меня и по моему запросу. И никто не отменял понятие лидера или наставника. Мне кажется, что проблема, которую ты озвучила, на самом деле состоит не в том, что у нас трудности с сообществами, а в том, что в стране разрушена структура наставничества. Она существовала в царской России и даже в советской неплохо функционировала, но потом это наставничество ушло. Оно заменилось ложной конкуренцией, страхом, что молодой коллега что-то сделает лучше и получит большее признание. У меня была серия больших бесплатных лекций и мастер-классов о том, как оформить портфолио, написать artist statement и биографию, подготовить CV и не наделать ошибок, характерных для начинающих. Эти лекции до сих пор доступны онлайн. И однажды после подобной лекции в Екатеринбурге ко мне подошёл старший коллега и спросил: зачем вы нам плодите конкурентов? Вы почему вообще всё это рассказываете? И только тогда я поняла, почему коллеги часто не отвечали на мои вопросы и отказывали в советах. Конечно, они и не обязаны были. Но всё же система наставничества у нас утрачена.
А почему ты считаешь, что в советское время эта система ещё существовала, ведь с трудовой этикой тогда тоже всё было непросто? И почему теперь она разрушилась?
Потому что существовали трудовые коллективы, у которых была общая задача — выполнить поставленный государством план. И работники знали, что если не выполнят, то вместе поедут на севера. Так что, когда молодой человек приходил на завод, мастер ему объяснял, как действовать, чтобы руки не оторвало. И был соревновательный эффект — они могли обойти другой завод и получить, например, переходящее красное знамя. А потом мы резко перешли от коллективного к частному, от «мы» — к «я». А капиталистический индивидуализм не предполагает ответственности за тот кусок среды, в котором ты находишься.
Мне же важно, чтобы вокруг меня находились люди, которые близки мне по духу. Например, у меня есть самоорганизация «Аллигаторы» — их больше тридцати человек, и все они выпускники и студенты моей мастерской в школе Родченко. Одно из главных правил этой группы — быть щедрым и благодарным. Это не про то, чтобы причинять другим добро, но если у тебя есть что-то в избытке — этим можно поделиться, ответить на вопрос, помочь. Конечно, у меня есть и частные консультации, и коммерческие проекты, но мне радостно за успехи моих молодых коллег и протеже. И я надеюсь, что буду ходить к ним на открытия, пить игристое, дико радоваться за них и гордиться. И мне хочется думать, что сообщества, с которыми я работаю, наш клуб «Бархатная диафрагма» и мои «Аллигаторы», принесли удовлетворение и пользу всем участниками. Иначе они бы разбежались, а не думали о будущей выставке. А, например, «Аллигаторы» сейчас сделали общий стенд на ярмарке «Каталог», потом часть группы отправилась на ярмарку «Куча» в Питер, а другая часть — в арт-резиденцию в Норильск.
Ты ещё рассказывала, что твоя лаборатория в «ГЭС-2» — это не просто ряд занятий, которые ты провела по запросу Дома культуры, но часть твоей художественной практики. Можешь сформулировать, что это значит?
Мы сразу проговорили с участниками, что живём в довольно сложное время, и мы вместе будем писать сценарий, в соответствии с которым они будут снимать образы, которые в данный момент им кажутся важными, ключевое понятие — «здесь и сейчас». То есть в той визуальной социологии, которой я занимаюсь, у меня появилось ещё примерно двадцать пар рук и глаз. И они согласились, что созданные ими изображения могут войти в мою художественную практику.
На одном из занятий мы разбирали, почему художники пишут или снимают автопортреты, что такое автобиографичность у Тарковского или у Ренуара, зачем она вообще нужна. Домашнее задание состояло в том, что бы сделать автопортрет. И один из участников в этом качестве принёс мне рентгеновский снимок своей челюсти. Я тут же спросила: «Это для опознания?» Он ответил: «Конечно». Мы же понимаем, что все медработники, и мужчины, и женщины, являются военнообязанными, и если обгоревшие ткани или ампутированные конечности не позволят опознать человека, то челюсть — да, позволит. Так что рентген челюсти — это предельно честный автопортрет в текущем времени, и это изображение стало референсом для моей художественной практики.
То есть, если бы ты захотела представить этот проект в выставочном пространстве, ты бы показала бы созданные участниками картинки как часть собственной большой работы?
Конечно, я не позволила бы себе просто выставить тот же самый снимок, но взяла бы образ с той концепцией, что сложилась в моей работе с участниками лаборатории, с той историей, которая стоит за этим изображением. В этом автопортрете заключены и страх, и тревога, и метафора времени, когда всё это переживалось особенно остро. Здесь важно, в каком году это сделано и где, конечно, этот автопортрет связан со страхом смерти. И при этом он очень личный. Конечно, меня это восхищает. И я не думаю, что я придумала бы подобный образ сама, вне доверительных бесед с медработниками.