В летописях с XI по XVII век историки насчитали меньше двухсот женских имён. За эти семь столетий в русских землях родились, прожили и умерли десятки миллионов женщин. Простая арифметика: на каждое сохранённое имя приходится около ста тысяч безымянных.
Это не оплошность писцов. Это устройство мира.
Душа, которая не считалась
Государство домонгольской и московской Руси видело своих подданных через узкое окно фискальных документов. Писцовые книги, дозорные росписи, позже ревизские сказки. Всё это инструменты учёта налогоплательщика. А налогоплательщиком была мужская «душа».
Женщина в этой системе появлялась только в одном случае: если становилась главой двора. Вдова без сыновей, мать с малолетним наследником. Её записывали как «Авдотьица, Иванова жена», иногда с добавлением промысла или прозвища мужа. Собственное имя выживало потому, что больше некому было заплатить подать.
В остальных случаях писец проходил мимо. В книге появлялась запись вроде «двор Прокопия, у него жена и дочерей трое». Без имён. Сколько таких безымянных дочерей растворилось в графах учётных книг, точно не скажет никто.
Получается странная вещь. Мы знаем про походы половцев, про новгородских посадников, про размер десятины с конкретного села под Ростовом. А про женщину, которая жила в этом селе, не знаем даже, как её звали.
Милава, Забава и крестильная тайна
Та женщина, имени которой нет в писцовой книге, носила на самом деле два имени. И оба были настоящими.
Первое давала церковь при крещении. Оно бралось из святцев и чаще всего было греческим по корню: Анастасия, Евдокия, Ирина, Параскева. Второе давала семья при рождении или вскоре после. Оно было русским, понятным, говорящим.
Древнерусские женские мирские имена сохранились отрывками в берестяных грамотах, в актах поземельных сделок, в надписях на пряслицах. Любава, Милава, Несмеяна, Забава, Голуба, Доброгнева, Малуша. Имя Малуша носила мать князя Владимира, ключница княгини Ольги. Имя Гостята встречается в новгородских грамотах XII века.
Двойная система работала просто. Крестильное имя знали в храме. Мирским звали дома, на улице, на торгу. И когда после смерти женщину поминали в синодике, в книгу заносили только крестильное. Мирское исчезало вместе с телом.
По наблюдению лингвиста Андрея Зализняка, в новгородском обиходе мирские имена держались до XV века. Потом постепенно вытеснялись календарными. Но в деревне дольше: ещё в XVII веке писцовые книги фиксируют женщин с прозвищами, которые явно не из святцев. Несмеяна, Поспелка, Чернавка. Это уже не имена в полном смысле, а скорее уличные клички. Но они напоминают о слое, который церковь так и не смогла стереть полностью.
Голос из новгородской земли
Если бы не берестяные грамоты, наше знание о повседневных женских именах было бы ещё беднее. С 1951 года, когда в Новгороде нашли первую грамоту, до сегодняшнего дня обнаружено больше тысячи документов. И в них женщины наконец говорят.
Грамота номер 9, XII век. Адресована Завиду от его сестры. В тексте упоминается некая Гостята, которая жалуется на мужа: тот выгнал её и взял другую. Учёные до сих пор спорят, мужское это имя или женское. Зализняк склонялся к женскому. Если он прав, перед нами первый случай, когда древнерусская женщина прямо обращается к адресату по поводу собственной жизни.
Грамота 657, XII век: «От Милоневги к Завиду». Милоневга. Мирское имя, нигде больше в письменных источниках Руси не встречающееся в таком виде. Если бы не эта береста, имя ушло бы навсегда.
Грамота 731, XII век: записка от Янки к Марье. Две женщины обсуждают семейные дела, сватовство дочери. Никаких князей, никаких летописных событий. Просто две новгородки разговаривают через тысячу лет.
Берестяные грамоты сделали то, чего не смогла сделать летопись. Они показали, что женщины Руси писали, читали, заключали сделки, владели имуществом, ругались с мужьями и сватали детей. И носили при этом имена, которых официальные документы упорно не замечали.
Княгиня попадает в строку, крестьянка нет
С княгинями всё иначе. Они появляются в летописи по одной причине: их браки и смерти меняли политику. Ольга приняла крещение и способствовала распространению христианства на Руси, Анна Ярославна стала королевой Франции, Евфросиния Полоцкая основала монастырь и переписывала книги, Соломония Сабурова была отвергнута Василием III и пострижена в монахини.
Этих женщин запомнили не потому, что писец заинтересовался их личностью. А потому что без них не складывалась мужская династическая логика. Княгиня становится узлом в брачно-политическом расчёте. Если узел развязался, об этом надо упомянуть.
Для боярских женщин ситуация чуть лучше: разрядные книги XVI–XVII веков фиксируют браки между родами, и там мелькают имена дочерей и сестёр. Для посадских и крестьянских случай иной: почти полная немота. До середины XVIII века, когда метрические книги становятся регулярными по всей империи, у нас нет систематического источника, в котором имена обычных женщин фиксировались бы наравне с мужскими.
И вот любопытный поворот. Когда в XVIII веке метрики наконец стали вести подробно, выяснилось, что у крестьянок повторяемость крестильных имён зашкаливает. В одной деревне на сто женщин могло приходиться тридцать Авдотий, двадцать Марий, пятнадцать Прасковий. Чтобы их различать, в обиходе использовали уличные имена и прозвища, унаследованные от той самой древней системы. Только теперь они уже не попадали в книги.
Что пропало вместе с молчанием
Если ваша прабабушка из деревни и вы пытаетесь по архивам докопаться до её прапрабабушки, рано или поздно вы упрётесь в стену. По мужской линии можно дойти до XVIII, иногда до XVII века. По женской стена встаёт на одно-два поколения раньше. Жена Ивана Кузнеца есть в ревизской сказке как «жена», но имя её там не указано. Дочь его записана как «дочь».
Это не личная неудача отдельного исследователя. Это след большой системы, которая считала женщин единицами хозяйства, а не единицами учёта. Имена были, конечно. Их шептали матери над колыбелью, выкрикивали на улице, писали на бересте подругам. Просто государство этих имён не слышало.
Когда мы смотрим на короткий список Ольги, Анны, Евфросинии в учебниках истории, кажется, что женских имён в допетровской Руси было мало. На самом деле их было много. Любава, Малуша, Несмеяна, Доброгнева, Милонега, Гостята, Янка, Марья, Завида. И ещё миллионы, которые не попали ни в летопись, ни на бересту.
Молчание архива не означает молчания самих женщин. Оно означает только, что писец смотрел в другую сторону.