В широкую яму, тёмную и сырую, проник солнечный луч, и вслед за ним между досок, служивших крышей, проснулся плоский штык. Он раскачивался, как маятник, задевая по головам, царапая, оставляя порезы на ушах щеках.
Когда Алексей Рябухин почувствовал прикосновение штыка, больно укололо в Шева в ухо, он инстинктивно пригнулся и припал лицом к смрадной, мокрой стене ямы. Тяжелый сон кончился. Началась тяжелый, нестерпимая явь. Все было на Еву – и это яма, покрытая сверху досками и жердями, и боль во всех суставах, и ощущения голода, и мучительная сознание беспомощности. Рядом в таком же состоянии сидели над ней ямы, подвинув колени к подбородку, шестеро русских военнопленных.
Просунув штык, часовой извещал, что начался день, спать нельзя. Обессиленный от голода, жажды и сырости, пленные пытались снова задремать и забыться, но хриплый окрик гитлеровца и угрожающее острие штыка снова поднимали.
К концу третьего дня пленных вывели из ямы, далее по кружке тёплой бурды, мутный и грязный, погрузили в закрытую машину и отправили в Паркина. Здесь на небольшой площадке, обнесённый проволочными заграждениями, размещались военнопленные. На подстилки из веток Рябухин увидел несколько раненых, четно ожидавших медицинской помощи. Трое не выдержали каторжного режима и скончались.
Две недели пребывания на этой площадке за изгородью из колючей проволоки, под открытым небом, Алексей Рябухин вспоминает, как страшный сон, полные кошмары. Хотя всё это было в августе и погода в Заполярье была относительно сносной, однако ночью были холодными, и мукам голода присоединялись мучения от холода. Согреваться было нечем. Огонь разводить запрещали. Побои и окрики сопровождали каждый шаг пленных. С раннего утра до позднего вечера всех их, даже больных, у которых была высокая температура, заставляли работать: переносить тяжелые ящики, строить дорогу, очищать от камней большие площадки.
Но всё это было только начало. Что такое немецкий лагерь для военнопленных – Рябухин и его товарищи узнали через несколько дней, когда их перегнали в Эльварес.
У больших ворот с тяжелыми запорами стоял немецкий солдат с ведёрком в руках. Когда пленных по одному впускали в калитку, Гитлера витц обмакивают кисти в ведёрко с краской и проводил на груди и спине каждого проходящего широкую белую поперечную полосу. Вот таким «меченным» становился каждой пленный. Такого «меченного» каждый из солдат мог безнаказанно избивать, мог и застрелить.
Попав в лагерь в Эльварессе, человек терял имя, право называться человеком и приобретал номер. Номер и Белая полоса на груди и спине - вот и всё, что оставалось от человека. По номерам выкрикивали, когда отправляли на работу, по номерам вызывали к унтеру, когда подвергали наказанием, номером обозначался каждый, кого выносили бездыханным трупом из зловонного барака.
Барак - бывшая конюшня с дырявой крышей - служил жильем. Сюда, обессиленный после 18 часового каторжно дня, приходили пленные, чтобы опуститься на прогнившую солому и забыться в тяжелом сне. Здесь ох ранним утром подымала плётка унтер-офицера.
О, этой плётки никогда не забудешь. Сам унтер-офицер, видимо, смастерил себе её. Большой знаток «воспитания» заключённых, он сделал её из Tolstoy кожи, перевитый тонкой проволокой. На конце плётки болталось шесть Хвостов из ремней. Кто из пленных не знал этой «шестихвостки»! Все ответы режущую боль её ударов и все знали, что унтер норовит бить по лицу.
Унтер был таким же, как и все немцы. Так же аккуратно, как по утрам пил он кофе, отдавал солдатам приказания, так же аккуратно он бил пленных. Даже, когда, проходя по лагерю, он видел согнувшуюся фигуру заключённого, пытающегося поднять огромное бревно, рука его механически наносила удар по спине. В бесчеловечным отношении к пленным все немцы в Эльваресском лагеря дошли до предела. Когда солдат на кухне выдавал миску вонючий похлёбке, ему надо было низко кланяться и снимать шапку. Однажды один из пленных, протянув руку за миской, забыл снять шапку. Солдат, прикинув, выплеснул похлёбку в лицо пленному. Разве этот солдат был менее жестоко чем унтер?
Разве чем-нибудь отличался от него другой солдат, который решил «проучить» русского пленного и ударил его ногой в живот?
Сознание полнейшие безнаказанности делала каждого немецкого конвейера палачом над пленным. Любой из солдат мог не только избить его, но и убить, заранее зная, что офицер одобрит его поступок.
Разве весь режим питания не был жестокостью! По утрам перед отправлением на работы давали «чай» – кипяток, настоянный на какой-то траве. Никакого обеда не полагалось. Только вечером выдавали миску похлёбки.
Изголодавшиеся, истощённые люди иногда пытались, работая на переноски грузов, взять горсть муки или крупы. За это их нещадно били палками по установленной унтером процедуре. Сам унтер зажимал голову пленного между своих колен, а два солдата наносили удары палками по спине до тех пор, пока унтер их не останавливал. Крики истязуемых не трогали унтера - он аккуратно отсчитывал положенное число ударов, разжимал колени, повернувшись, уходил, даже не взглянув на пленного.
Именно от такого наказания и погиб Чибисов. Работая на складе по разгрузке м (ЦАМО)-н подобрал несколько щепоток табака. Этот табак у него при обыске нашли. Унтер-офицер выстроил всех пленных на дворе и перед строим учинил расправу над Чибисовым. Когда отсчитали последний - тридцатый - удар, истязаемый уже был без чувств. На другой день, не приходя в сознание, он умер.
Это был не единственный случай смерти от наказания. И не единственным был пленный Дьяконов, которого расстреляли только за то, что он осмелился заявить унтер-офицеру, что он заболел.
Система об бараках была издевательской. Об обыскивали по приходе с работы, обшаривали карманы по утрам, устраивали обыски иногда и среди ночи, подымаем измождённых людей ударами прикладов.
Когда наступила зима, одежда на пленных износилась и висела клочьями. Однажды пришёл в барах солдат и швырнул на пол груду рваных мешков. Из этой мешковины заключённые сами сшили себе одежду, делали зарплаты. Рваных мешков не хватило и «сердобольный» унтер велел принести дополнительное «обмундирование». Это были солдатские штаны и куртки, и разорванные, вымазанные в крови, снятые с убитых и раненых. На штанах проводили краской белую полосу, а на спинах курток вырезали большой треугольник и взамен его вшивали кусок белой тряпки.
В таком виде пленные часто отправлялись на работу в ближайший норвежский город Киркинес. В Киркенесском порту приходилось разгружать пароход, перетаскивать с ботов на пристань уголь, бензин, цемент, тяжелые мешки с продовольствием и т.д. в порту пленный часто сталкивались с местными жителями. Норвежцы с не скрываемой ненавистью смотрят на немецких солдат и всячески стараются выразить сочувствие русским пленным.
Местным жителям строжайшее запрещено разговаривать с пленными, а тем более, что-либо им передавать. За нарушение этих правил норвежцам грозят самые жестокие меры кары. Однако сколько раз норвежские рыбаки украдкой совали в руки пленным куски хлеба, бумажки, в которых были завёрнуты кусочки сахара, табака. Сколько раз, проходя мимо пленных, женщины приветливо улыбались и, как бы невзначай, роняли у их ног пакетик с едой.
После каторжной работы в Киркенесском порту ещё горше было возвращаться в эльваресский лагерь, где только и видишь тупые и жестокие рыло гитлеровских разбойников и человеческие тени, полу скелет товарища, погибающих в страшной неволе.
Одна мысль завладела Рябухиным - бежать, бежать во что бы то не стала, бежать из этой смрадной могилы. Сговорившись с Евгением Ерёминым и Николаем Хвостовым, он стал готовиться к побегу. Ждали лета. Как они совершили побег из эльваресской могилы, как им удалось добраться через линию фронта к нам - об этом много можно рассказывать. Долог был тяжкий путь по скалистым сопкам, по диким тропам в кустарнике и болотам, по лесам и оврагам. Не легко было сколачивать платы, чтобы перебраться через реки и озёра, питаться дикими ягодами и рыбой, выловленной самодельными уточками, ночевать в ямах, часами ползи в опасных местах.
***
Неизмеримо наша ненависть к убийцам. Не засекаем наш гнев против поработителей. Он дает нам силы бороться до того дня, когда ни один фашист не останется на нашей земле.
Батальонный комиссар И.АДОВ.
Карельский фронт, Красноармейская газета «В БОЙ ЗА РОДИНУ», Nº239 от 27 августа 1942 года.
Подпишитесь 👍 — вдохновите нас на новые архивные поиски!
© РУДН ПОИСК
При копировании статьи, ставить ссылку на канал "Строки фронтовые"
Партнер проекта: Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации (ЦАМО) широкую яму, тёмную и сырую, проник солнечный луч, и вслед за ним между досок, служивших крышей, проснулся плоский штык. Он раскачивался, как маятник, задевая по головам, царапая, оставляя порезы на ушах щеках.
Когда Алексей Рябухин почувствовал прикосновение штыка, больно укололо в Шева в ухо, он инстинктивно пригнулся и припал лицом к смрадной, мокрой стене ямы. Тяжелый сон кончился. Началась тяжелый, нестерпимая явь. Все было на Еву - и это яма, покрытая сверху досками и жердями, и боль во всех суставах, и ощущения голода, и мучительная сознание беспомощности. Рядом в таком же состоянии сидели над ней ямы, подвинув колени к подбородку, шестеро русских военнопленных.
Просунув штык, часовой извещал, что начался день, спать нельзя. Обессиленный от голода, жажды и сырости, пленные пытались снова задремать и забыться, но хриплый окрик гитлеровца и угрожающее острие штыка снова поднимали.
К концу третьего дня пленных вывели из ямы, далее по кружке тёплой бурды, мутный и грязный, погрузили в закрытую машину и отправили в Паркина. Здесь на небольшой площадке, обнесённый проволочными заграждениями, размещались военнопленные. На подстилки из веток Рябухин увидел несколько раненых, четно ожидавших медицинской помощи. Трое не выдержали каторжного режима и скончались.
Две недели пребывания на этой площадке за изгородью из колючей проволоки, под открытым небом, Алексей Рябухин вспоминает, как страшный сон, полные кошмары. Хотя всё это было в августе и погода в Заполярье была относительно сносной, однако ночью были холодными, и мукам голода присоединялись мучения от холода. Согреваться было нечем. Огонь разводить запрещали. Побои и окрики сопровождали каждый шаг пленных. С раннего утра до позднего вечера всех их, даже больных, у которых была высокая температура, заставляли работать: переносить тяжелые ящики, строить дорогу, очищать от камней большие площадки.
Но всё это было только начало. Что такое немецкий лагерь для военнопленных - Рябухин и его товарищи узнали через несколько дней, когда их перегнали в Эльварес.
У больших ворот с тяжелыми запорами стоял немецкий солдат с ведёрком в руках. Когда пленных по одному впускали в калитку, гитлеровец обмакивал кисть в ведёрко с краской и проводил на груди и спине каждого проходящего широкую белую поперечную полосу. Вот таким «меченным» становился каждой пленный. Такого «меченного» каждый из солдат мог безнаказанно избивать, мог и застрелить.
Попов в лагерь в Эльварессе, человек терял имя, право называться человеком и приобретал номер. Номер и Белая полоса на груди и спине – вот и всё, что оставалось от человека. По номерам выкрикивали, когда отправляли на работу, по номерам вызывали к унтеру, когда подвергали наказанием, номером обозначался каждый, кого выносили бездыханным трупом из зловонного барака.
Барак – бывшая конюшня с дырявой крышей – служил жильем. Сюда, обессиленный после 18 часового каторжно дня, приходили пленные, чтобы опуститься на прогнившую солому и забыться в тяжелом сне. Здесь ох ранним утром подымала плётка унтер-офицера.
О, этой плётки никогда не забудешь. Сам унтер-офицер, видимо, смастерил себе её. Большой знаток «воспитания» заключённых, он сделал её из Tolstoy кожи, перевитый тонкой проволокой. На конце плётки болталось шесть Хвостов из ремней. Кто из пленных не знал этой «шестихвостки»! Все ответы режущую боль её ударов и все знали, что унтер норовит бить по лицу.
Унтер был таким же, как и все немцы. Так же аккуратно, как по утрам пил он кофе, отдавал солдатам приказания, так же аккуратно он бил пленных. Даже, когда, проходя по лагерю, он видел согнувшуюся фигуру заключённого, пытающегося поднять огромное бревно, рука его механически наносила удар по спине. В бесчеловечным отношении к пленным все немцы в Эльваресском лагеря дошли до предела. Когда солдат на кухне выдавал миску вонючий похлёбке, ему надо было низко кланяться и снимать шапку. Однажды один из пленных, протянув руку за миской, забыл снять шапку. Солдат, прикинув, выплеснул похлёбку в лицо пленному. Разве этот солдат был менее жестоко чем унтер?
Разве чем-нибудь отличался от него другой солдат, который решил «проучить» русского пленного и ударил его ногой в живот?
Сознание полнейшие безнаказанности делала каждого немецкого конвейера палачом над пленным. Любой из солдат мог не только избить его, но и убить, заранее зная, что офицер одобрит его поступок.
Разве весь режим питания не был жестокостью! По утрам перед отправлением на работы давали «чай» – кипяток, настоянный на какой-то траве. Никакого обеда не полагалось. Только вечером выдавали миску похлёбки.
Изголодавшиеся, истощённые люди иногда пытались, работая на переноски грузов, взять горсть муки или крупы. За это их нещадно били палками по установленной унтером процедуре. Сам унтер зажимал голову пленного между своих колен, а два солдата наносили удары палками по спине до тех пор, пока унтер их не останавливал. Крики истязуемых не трогали унтера – он аккуратно отсчитывал положенное число ударов, разжимал колени, повернувшись, уходил, даже не взглянув на пленного.
Именно от такого наказания и погиб Чибисов. Работая на складе по разгрузке машин, он подобрал несколько щепоток табака. Этот табак у него при обыске нашли. Унтер-офицер выстроил всех пленных на дворе и перед строим учинил расправу над Чибисовым. Когда отсчитали последний – тридцатый – удар, истязаемый уже был без чувств. На другой день, не приходя в сознание, он умер.
Это был не единственный случай смерти от наказания. И не единственным был пленный Дьяконов, которого расстреляли только за то, что он осмелился заявить унтер-офицеру, что он заболел.
Система об бараках была издевательской. Об обыскивали по приходе с работы, обшаривали карманы по утрам, устраивали обыски иногда и среди ночи, подымаем измождённых людей ударами прикладов.
Когда наступила зима, одежда на пленных износилась и висела клочьями. Однажды пришёл в барах солдат и швырнул на пол груду рваных мешков. Из этой мешковины заключённые сами сшили себе одежду, делали зарплаты. Рваных мешков не хватило и «сердобольный» унтер велел принести дополнительное «обмундирование». Это были солдатские штаны и куртки, и разорванные, вымазанные в крови, снятые с убитых и раненых. На штанах проводили краской белую полосу, а на спинах курток вырезали большой треугольник и взамен его вшивали кусок белой тряпки.
В таком виде пленные часто отправлялись на работу в ближайший норвежский город Киркинес. В Киркенесском порту приходилось разгружать пароход, перетаскивать с ботов на пристань уголь, бензин, цемент, тяжелые мешки с продовольствием и т.д. в порту пленный часто сталкивались с местными жителями. Норвежцы с не скрываемой ненавистью смотрят на немецких солдат и всячески стараются выразить сочувствие русским пленным.
Местным жителям строжайшее запрещено разговаривать с пленными, а тем более, что-либо им передавать. За нарушение этих правил норвежцам грозят самые жестокие меры кары. Однако сколько раз норвежские рыбаки украдкой совали в руки пленным куски хлеба, бумажки, в которых были завёрнуты кусочки сахара, табака. Сколько раз, проходя мимо пленных, женщины приветливо улыбались и, как бы невзначай, роняли у их ног пакетик с едой.
После каторжной работы в Киркенесском порту ещё горше было возвращаться в эльваресский лагерь, где только и видишь тупые и жестокие рыло гитлеровских разбойников и человеческие тени, полу скелет товарища, погибающих в страшной неволе.
Одна мысль завладела Рябухиным – бежать, бежать во что бы то не стала, бежать из этой смардной могилы. Сговорившись с Евгением Ерёминым и Николаем Хвостовым, он стал готовиться к побегу. Ждали лета. Как они совершили побег из эльваресской могилы, как им удалось добраться через линию фронта к нам – об этом много можно рассказывать. Долог был тяжкий путь по скалистым сопкам, по диким тропам в кустарнике и болотам, по лесам и оврагам. Не легко было сколачивать платы, чтобы перебраться через реки и озёра, питаться дикими ягодами и рыбой, выловленной самодельными уточками, ночевать в ямах, часами ползи в опасных местах.
***
Неизмеримо наша ненависть к убийцам. Не засекаем наш гнев против поработителей. Он дает нам силы бороться до того дня, когда ни один фашист не останется на нашей земле.
Батальонный комиссар И.АДОВ.
Карельский фронт, Красноармейская газета «В БОЙ ЗА РОДИНУ», Nº239 от 27 августа 1942 года.
Подпишитесь 👍 — вдохновите нас на новые архивные поиски!
© РУДН ПОИСК
При копировании статьи, ставить ссылку на канал "Строки фронтовые"
Партнер проекта: Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации (ЦАМО)