— Господи, да замолчи ты!
Тимофей вздрогнул и поднял голову от чертежей. Крик донёсся из соседнего участка — пронзительный, злой, пьяный. Потом хлопнула дверь. И сразу же началось — тонкий, надрывный плач ребёнка.
Он отложил карандаш, потер переносицу. Смету надо было сдать послезавтра, а он уже второй час сидел над одной страницей. Плач мешал. Нет, не мешал — он въедался в голову, как заноза.
Тимофей вышел на крыльцо. Вечер был тёплый, июньский, пахло сиренью и свежескошенной травой. Из соседского дома доносились приглушённые голоса — то ли спорили, то ли просто громко разговаривали. А через минуту хлопнула калитка, и он увидел, как Витёк с Аллой пошли к автобусной остановке. Просто ушли. Оставив полуторагодовалую дочку одну.
Он постоял минуту, прислушиваясь к плачу. Потом вернулся в дом, налил себе чаю, сел за стол. Решил не вмешиваться. Не его дело.
В час ночи Алиса плакала всё так же — без перерыва, на одной ноте, как заводная кукла, у которой сломался механизм. Тимофей лежал на кровати, уставившись в потолок. Он думал: «Не моё дело. Сами разберутся. Алла — мать, в конце концов».
В два часа ночи он накрылся подушкой.
В три — встал, прошёл на кухню, закурил в форточку. Плач не стихал. Он набрал номер участкового — и сбросил. Вызвать полицию на соседей? Потом жить рядом. Он представил, как Витёк будет смотреть на него пьяными глазами, как Алла закатит истерику на всю улицу. «Ты чужого ребёнка не тронь, понял? Своих нет, так хоть не лезь».
Тимофей потушил сигарету.
— Да пошли вы все, — сказал он тишине.
Лёг спать.
Не заснул.
К утру Алиса замолчала. Не потому, что успокоилась — просто выдохлась. Он знал этот звук по собственному детству: когда кричишь, кричишь, а никто не приходит, и внутри что-то ломается, и ты затихаешь, потому что сил больше нет.
На следующее утро Тимофей уехал на объект в город. Весь день думал об этой девочке. О том, что у него самого детей не было — жена Светка ушла десять лет назад, устав ждать, пока он «созреет». Она хотела ребёнка, а он всё откладывал: работа, стройки, карьера. А потом оказалось, что поздно.
Вернулся он поздно вечером. И снова услышал плач.
Тот же самый. Надрывный. Безнадёжный.
Тимофей стянул ботинки, прошёл в дом, сел на табуретку. Сказал себе: «Ещё одна ночь. Если завтра не прекратится — что-то сделаю».
Алиса плакала до трёх.
На третий день он не выдержал.
Тимофей перелез через покосившийся забор, разделявший участки, и заглянул в окно соседского дома.
Алиса стояла в старом манеже. В грязной пижаме. Вцепившись в прутья ручонками. Лицо — красное, опухшее, всё в разводах слёз. На полу валялись какие-то тряпки, пустая бутылка из-под кефира, огрызок яблока — уже коричневый, засохший. Холодно. Печка не топлена, хотя ночи ещё прохладные.
Он постучал костяшками в стекло. Алиса подняла голову. Посмотрела на него — и замолчала. Резко, как будто кто-то выключил звук. Она не узнала его, нет — просто испугалась чужака.
Тимофей отступил от окна. Прошёл к сараю.
Там, как он знал, стояла коза — Витёк купил её весной, хвалился, что теперь молоко своё будет. Только вот доить, судя по всему, было некому. Коза встретила его недовольным блеянием — вымя распухшее, жалобное.
— Ну-ну, спокойно, — сказал Тимофей, выросший в деревне. — Сейчас помогу.
Он управился быстро. Нашёл в сарае бидон, подоил, слил молоко в пол-литровую банку — свою принёс из дома. Поставил под дверь соседского крыльца. Постучал и ушёл.
Утром банка стояла пустая. Вымытая. Он усмехнулся — значит, Алису всё-таки Алла покормила.
Так продолжалось три дня. Он вставал в пять утра, до приезда на объект, перелезал через забор, доил козу, оставлял молоко под дверью. И каждый вечер, возвращаясь, слышал плач. Всё тот же. Надрывный. Безнадёжный.
На четвёртый день он вернулся с объекта пораньше. Соседский участок встретил его тишиной.
Тревожной. Гнетущей. Ненастоящей.
Тимофей заглянул в окно. Алиса сидела на полу на каком-то одеяле, обхватив руками колени. Даже не плакала. Просто сидела, уставившись в одну точку. Рядом — пустая банка из-под молока, опрокинутая набок. И больше ничего.
Он постучал в дверь. Никто не ответил. Толкнул — открыто.
— Алла? Витёк?
Пусто. На столе — немытая посуда, пепельница, полная окурков, забытая детская кофточка. В углу манежа — мокрые пелёнки. Алиса подняла на него глаза. Огромные, синие, ничего не выражающие. Она смотрела сквозь него.
— Ну что же вы, родители, — выдохнул Тимофей.
Он протянул руки. Алиса не двинулась. Тогда он перегнулся через край манежа, взял её под мышки — лёгкую, страшно лёгкую, как котёнка — и прижал к груди. Она не обняла его. Она вцепилась в его воротник мёртвой хваткой и начала раскачиваться. Вперёд-назад. Вперёд-назад.
Тимофей знал, что это такое. Дети в детдомах так успокаивают сами себя. Читал где-то. А когда увидел своими глазами — его замутило.
— Пойдём ко мне, а? — сказал он дрогнувшим голосом. — На пару часов. Согреешься, поешь.
«Пара часов» превратилась в ночь.
Тимофей нагрел молоко, размочил в нём хлеб. Алиса ела жадно, давясь, хватая куски грязными руками. Он попробовал покормить её с ложки — она не поняла, что это. Отодвинула ложку, опустила голову к миске и стала хлебать, как щенок.
Тимофей сидел, смотрел и молчал. Потом встал, налил тёплой воды в таз. Искупал её. Она не сопротивлялась — вообще не издала ни звука, пока он смывал с её тельца засохшую грязь. Завернул в своё чистое полотенце — Алиса в нём утонула, маленькая, худая, с рёбрами, проступающими сквозь кожу.
Уложил на диван. Она заснула мгновенно — даже глаза закрывать не пришлось, просто выключилась.
А он сидел рядом, смотрел на её спокойное личико и думал: что, чёрт возьми, он делает?
Утром пришла Алла.
Растрёпанная, с красными глазами, в той же грязной кофте, что и три дня назад. Она стояла на крыльце, теребила край рукава, не решаясь войти.
— Тимофеич, ты чего ребёнка увёл?
— А ты чего её бросила? — спокойно ответил он, появляясь в дверях. — Одну. На ночь. Голодную. Холодную.
— Мы ненадолго отлучились, — голос у Аллы сорвался. — Думали, на пару часов. А потом... — она замолчала, сглотнула.
— Потом что? — Тимофей не отпускал взгляда.
— Потом Витёк сказал — давай ещё по одной. Ну и... — Алла всхлипнула. — Ты не понимаешь, Тимофеич. Она орёт. Постоянно. Я её купаю — орёт. Кормлю — орёт. У меня голова раскалывается. Витёк орёт, она орёт. Я иногда думаю: взять и...
Она не договорила.
Тимофей молчал. Смотрел на неё — на эту сломанную, несчастную женщину, которая сама была ещё ребёнком. Ей на вид и двадцати одного не было. А уже ребенок? Или двое? Говорили, что второго она потеряла в роддоме. Может, поэтому и сломалась.
— Ты какое право имеешь? — вдруг завелась она. — Чужого ребёнка забирать!
— Право нормального человека, — твёрдо сказал Тимофей. — Она ревела всю ночь. Одна. Холодная. Голодная. Я козу вашу доил три дня, потому что вам было плевать. Так нельзя, Алла. Нельзя.
Женщина опустила глаза. Плечи её дрожали.
— Отдай её.
— Возьми. — Тимофей посторонился, пропуская в дом. — Но если ещё раз услышу, что она плачет одна — пойду в сельсовет, к участковому, в опеку. К кому надо. Я серьёзно.
Алла забрала Алису. Даже не поблагодарила. Ушла, прижимая девочку к груди, низко опустив голову.
Несколько дней Тимофей прислушивался. Вроде тихо. Вроде всё нормально. Он почти успокоился. Почти поверил, что разговор подействовал.
А потом пришла суббота.
Он проснулся рано, собрался съездить на рынок. И услышал — хлопнула калитка, завёлся мотор. Выглянул в окно — Витёк с Аллой уезжали на стареньких «Жигулях». Одни. С вещами.
Тимофей подождал полчаса. Потом пошёл к соседям.
Дверь опять не заперта. Алиса сидела посреди комнаты, в той же грязной пижаме — её даже не переодели. Рядом — бутылка кефира и ломоть хлеба.
Алиса посмотрела на него. И не заплакала. Протянула руки.
— Всё, — сказал Тимофей вслух. — Приехали.
Первые сутки он ждал, что они вернутся. Вторые — ходил по участку, как зверь в клетке. На третьи — сел в машину и поехал в сельсовет.
Председатель, мужик лет шестидесяти с усталым лицом, выслушал, вздохнул:
— А ты откуда знаешь, что бросили? Может, уехали куда?
— Без ребёнка? — переспросил Тимофей. — На три дня?
Председатель помолчал. Потом достал бланк заявления.
— Пиши. А я позвоню куда надо.
Именно там, в коридоре сельсовета, он и встретил Наташу.
Она сидела на продавленном стуле, разбирала какие-то медицинские карты. Фельдшер местного ФАПа — женщина лет сорока, с короткими русыми волосами и внимательными карими глазами.
— Тимофей, здравствуй, — кивнула она. — Слышала про твою ситуацию. Девочку осмотреть нужно. Можно сегодня зайду?
— Конечно.
Она пришла вечером. Осмотрела Алису — худенькую, бледную, с синяками под глазами. Кожа серая, волосы тусклые — всё говорило о хроническом недоедании.
— Истощена, — сказала Наташа, пряча стетоскоп. — Явно недоедала недели две, а то и больше. Но в целом — здоровая. Ты её хорошо откормил. — Она улыбнулась. — Молодец.
— Да я вообще не знаю, что делаю, — признался Тимофей. — Никогда с детьми не сталкивался.
— А сейчас сталкиваешься. И неплохо справляешься.
Они сидели на кухне, пили чай. Алиса спала в комнате — на этот раз на кровати, в чистой пижаме, которую Тимофей купил в городе. Розовую, с зайцами.
— Ты понимаешь, что если родители не объявятся, будет опека? — тихо спросила Наташа. — Органы, проверки. Возможно, её заберут.
— Не дам.
— Ты серьёзно?
— Более чем. — Он отставил кружку. — Я уже привязался. Знаешь, как она на меня смотрит? Как будто я — единственный человек на свете. Не могу отдать чужим людям.
Наташа помолчала, потом положила руку на его ладонь.
— Тогда давай оформлять опеку. Я помогу. У меня есть знакомый юрист в районе.
С того вечера Наташа стала частым гостем. Помогала с документами, учила, как кормить, как укладывать спать, как менять подгузники. Она приходила после работы, усталая, но всегда с улыбкой.
— Вот это поворот, — смеялся Тимофей. — Я, старый холостяк, теперь отец-одиночка.
— Отец-одиночка, который впервые в жизни выглядит счастливым, — парировала Наташа.
Шли дни. Неделя. Месяц. Тимофей уже почти перестал ждать, что соседи вернутся.
А потом в один из вечеров он увидел, как к дому Витька подъехал грузовик.
Старая «Газель», борта ржавые. Из кабины вылезли двое — Витёк и какой-то мужик в промасленной спецовке. Начали выносить мебель. Старую, дешёвую, щепу.
Тимофей вышел на крыльцо. В кабине, не выходя, сидела Алла. Съёжилась, отвернулась к окну.
Витёк, увидев Тимофея, отвёл глаза. Прокричал что-то грузчику — и они загрузились быстрее. Через час дом стоял пустой. На крыльце осталась детская кофточка. Маленькая, синяя. Забыли. Или оставили нарочно.
— Так вот вы где были, — пробормотал Тимофей, глядя вслед уезжающей «Газели».
Потом он узнал от председателя: Витёк с Аллой укатили на заработки в другой регион. Вахта. Строили какой-то склад в глухом лесу, связи не было. А когда вернулись — поняли, что в деревню им дороги нет. Соседи уже всё знали. На них смотрели косо. Да и сами, видно, поняли: с Алисой им не справиться.
Отказную написали без суда. Тимофею никто не звонил, не угрожал — просто прислали бумагу через сельсовет. «Отказываемся от родительских прав добровольно».
Тимофей прочитал, сложил и убрал подальше в ящик стола. Алисе не покажет никогда.
Опека была оформлена через три месяца. Бюрократии оказалось много — Наташа носила документы туда-сюда, ругалась с чиновниками, доказывала, что Тимофей — не случайный мужик, подключила всех своих знакомых. Но в итоге всё получилось.
Наташа осталась.
Сначала — просто помогать. Потом — задерживаться до ночи. Потом — приезжать с сумкой вещей «на всякий случай».
В один из декабрьских вечеров они сидели на кухне. За окном валил снег, в печке потрескивали дрова. Алиса — уже двухлетняя — спала на диване, раскинув руки.
— Ты знаешь, я вообще-то приехала сюда на лето, — сказала Наташа негромко, держа в руках кружку с чаем. — В ФАП временно, на подмену. А осталась.
— Из-за Алисы? — спросил Тимофей.
— Из-за вас. — Она подняла глаза. — Ты и девочка. Вы стали... моим домом.
Тимофей молчал. Долго. Потом встал, подошёл к ней, обнял.
— Оставайся, — просто сказал он. — Насовсем.
Она осталась.
А утром Алиса проснулась, прибежала на кухню — взъерошенная, сонная — и закричала радостно:
— Папа! Мама! Кушать!
Тимофей посмотрел на Наташу. Она улыбнулась сквозь слёзы.
Он опустил глаза в кружку. Потом поднял.
— А знаешь, — сказал он, — я иногда думаю: не было бы счастья, да несчастье помогло.
— Какое несчастье? — не поняла Наташа.
— Да так. Поговорка старая. Если бы не плакала эта малявка за стенкой, я бы так и жил один. До старости.
Наташа поцеловала его в щёку.
— А теперь живёшь с нами. Терпи.
Тимофей обнял её крепче. Посмотрел на Алису — она сидела на полу, перебирала яркие кубики, что-то бормотала себе под нос. Потом перевёл взгляд на Наташу, на её руки, сжимающие кружку, на снег за окном, на дрова в печке.
— Вот это и есть счастье, — сказал он тихо. — Родные пенаты. Кто бы мог подумать.
Терпеть такое счастье Тимофей был готов всю оставшуюся жизнь.
Рекомендуем почитать :