Звонок в дверь раздался ровно в восемь утра субботы.
Паша спал лицом в подушку и видел десятый сон про вареники с вишней, как вдруг этот мерзкий, настойчивый треск ворвался в его уютную вселенную, разорвал её в клочья и растоптал. Паша подскочил, ударился коленом о тумбочку, выругался шёпотом, чтоб соседи за стенкой не услышали, и поплёлся к двери.
— Паша! Солнышко! А я к тебе!
На пороге стояла тётя Нина. С огромной клетчатой сумкой на колесиках, с авоськой, доверху набитой банками, и с поводком, на котором был… кто-то серый, лохматый и явно обиженный жизнью.
— Это Барбос, — сказала тётя Нина, впихивая всю эту конструкцию в прихожую. — Я тебе звонила, знаешь.
— Тёть Нин, — Паша моргал, пытаясь проснуться, — вы не звонили. Вы никогда не звоните.
— Ну, значит, собиралась. Да какая разница! Я к тебе на две недели, мне в медицинский центр обследоваться. Тут у вас такой центр хороший открыли, сертификат мне подарили. А у тебя тут как? Чисто?
Она уже скинула пальто на вешалку, бодро протопала в комнату и замерла.
— Ух ты! Диван какой! А я как раз на полу не сплю, у меня поясница.
Паша открыл рот. Закрыл. Открыл снова. В его аккуратной холостяцкой жизни, где всё лежало на своих местах: носки в левом ящике, гречка в банке с крышкой, а тишина была дороже денег, — наступил конец света.
— Погодите, — сказал он осторожно. — А ночевать где?
— Как где? — удивилась тётя Нина. — Вот тут. — Она хлопнула ладонью по дивану. — А Барбосик тоже тут. Он у меня старый, ему одиннадцать лет, ему кровать нужна мягкая. Он храпит, ты не бойся, это у него нос искривлён после того, как его в щенячестве такса укусила. Ты иди на раскладушку, у тебя же есть раскладушка?
У Паши была раскладушка. У Паши и жизнь была, и она стремительно летела сейчас под откос.
— Тёть Нин, — предпринял он вторую попытку. — Я не готов. Вы хоть предупредили бы.
— А что тут готовиться? — Тётя Нина уже открыла сумку и извлекла оттуда трёхлитровую банку солёных огурцов. — Свои люди. Поесть сготовлю, посуду помою. А ты всё один да один, мать твоя, царствие небесное, оставила тебя на произвол судьбы. Жениться тебе надо, Паша. Детей рожать.
Барбос, воспользовавшись суматохой, отцепился от поводка, неторопливо, с достоинством ветерана, пересёк комнату и лег на диван. Точнее, не лег, а рухнул, будто мешок с костями. Вытянул лапы, вздохнул так, что стекла чуть не задрожали, и закрыл глаза. Запахло собакой, чуть влажной шерстью и безграничной усталостью.
Через три минуты Барбос захрапел.
Это не было храпом в обычном понимании. Это был звук бензопилы, которой отпиливают рельсы. Низкое, вибрирующее, рвущее пространство «хр-р-р-у-у-у». Тишина в комнате больше и не воскресла.
Вечер первого дня
Настя пришла, как всегда, без спроса. Настя вообще была девушка смелая: работала в ветклинике. С Пашей они встречались уже полгода, и всё шло к тому, что рано или поздно она перетащит сюда свои книги и кактусы.
— Паш, я твои любимые сырники купила, — крикнула она с порога и замерла.
В коридоре пахло борщом. На кухне, помешивая что-то в кастрюле, стояла полная женщина в цветастом халате и пела романс «Отцвели хризантемы». В комнате на диване лежало серое лохматое существо и издавало звуки, похожие на работу старого трактора.
— Это кто? — тихо спросила Настя.
— Тётя, — так же тихо ответил Паша. — И пёс.
— Надолго?
— На две недели.
Настя поставила сырники на стол. Посмотрела на Пашу. Посмотрела на дверь комнаты, откуда доносилось раскатистое «хрррууу». Посмотрела снова на Пашу.
— Ты меня любишь? — спросила она.
— Ты же знаешь, — Паша растерянно пожал плечами.
— Тогда слушай сюда. Я говорю один раз. — Настя говорила тихо, но в её голосе была сталь, которую не берут ни болгаркой, ни лаской. — Ты не один. У тебя есть я. Выбирай: или ты прогоняешь родственницу, или я ухожу. Я не буду встречаться с мужчиной, который на моих глазах превращается в мальчика на побегушках. Я не буду ходить в гости к тёте, собаке и раскладушке. Решай. Сейчас.
И она села на табуретку, скрестила руки на груди и замолчала. В кухне зажужжала муха. Где-то вдалеке тётя Нина дотянула до припева.
Паша посмотрел на Настю. Красивую, с решительным подбородком, в джинсах, перепачканных какой-то зелёнкой (кота лечила, наверное), с рыжими кудряшками, выбившимися из пучка. И вдруг понял одну простую вещь: если сейчас он промолчит, он потеряет её навсегда. И будет потом сидеть на этой самой кухне один, с Барбосом, и слушать, как тот пилит трактором воздух, и жалеть себя, пока не станет таким же старым и лохматым.
Он вдохнул. Выдохнул. Пошёл в комнату.
— Тётя Нина, — сказал он твёрдо. — Мне нужно с вами поговорить.
Тётя Нина сидела на диване, гладила Барбоса по животу и смотрела телевизор. Громкость была на такой отметке, что соседи сверху свой телевизор смотрели без звука.
— Чего? — не оборачиваясь, спросила она.
— Вы поедете в гостиницу.
Тут надо отдать должное тёте Нине. Она не закатила истерику. Она медленно выключила звук, так же медленно повернулась и посмотрела на племянника взглядом, которым смотрели на предателей на допросах.
— Это шутка? — спросила она ледяным голосом.
— Нет. — Паша даже удивился, как спокойно это прозвучало. — Я снял вам номер. Вон там, за углом, «Рябинушка». Хорошая гостиница, тепло, чисто, завтраки. Оплата — сами.
— Сами? — переспросила тётя Нина. — То есть, я тебя из роддома забирала, Паша, выхаживала, когда мать твоя на работе сутками пропадала, я тебе первое пальто купила, я твои сопли вытирала, а ты меня — в гостиницу? Да?
— Да, — сказал Паша. Внутри у него всё дрожало, как желе, но голос не подвёл. — Вы не предупредили. Вы заняли мою квартиру. Вы привезли собаку, которая храпит так, что у меня сейчас эмаль с зубов слезет. Я работаю, тёть Нин. Я встаю в шесть утра. А Барбос…
Барбос в этот момент издал особенно смачный руладу, потом перевернулся на другой бок и всхрапнул уже по-новой, будто подтверждая каждое слово.
— Барбос остаётся, — сказала вдруг тётя Нина.
— Что? — Паша не поверил своим ушам.
— Барбос остаётся. Подарок тебе. Чтобы не скучал.— Тётя Нина поднялась, взяла свою клетчатую сумку и авоську с банками. — Собак же в гостиницу не пускают. А я в твою гостиницу поеду. Только учти, Паша. Совесть у тебя есть? Есть. Но она маленькая, как спичечный коробок. И я её видела. Лежит на дне, сжалась.
Она вышла из комнаты, громко шлёпая тапками. В прихожей обулась, не прощаясь, хлопнула дверью так, что картины на стенах пошли волнами.
Настя всё это время сидела на кухне, не двигаясь. Потом встала, подошла к Паше, поцеловала его в щёку и сказала:
— Молодец.
— Она пса оставила, — обречённо сказал Паша. — Сказала, подарок.
— А это уже интересно, — улыбнулась Настя. — Пойдём, знакомиться.
Барбос открыл один глаз. Мутный, старый, какой-то очень усталый. Посмотрел на Пашу, потом на Настю, потом издал звук, больше всего похожий на «м-да». И снова закрыл глаз.
День пятый
Первые двое суток Паша злился. Он ругал себя за то, что не настоял на отъезде собаки вместе с тётей. Он мучительно засыпал под храп, просыпался от того же храпа, а в перерывах ходил на работу и клевал носом в отчётах.
Но на третью ночь случилось странное.
Паша лежал на раскладушке, укрывшись пледом, и смотрел в потолок. Барбос храпел на диване. Внезапно храп оборвался. Стало тихо-тихо. Паша приподнялся на локте и увидел, что пёс открыл оба глаза и смотрит прямо на него. В темноте эти глаза светились желтоватым, как два фонарика на дне болота.
— Чего тебе? — шёпотом спросил Паша.
Барбос медленно, очень медленно, будто каждое движение причиняло боль, свесил лапы с дивана, сполз на пол и потопал к раскладушке. Он шёл, слегка заваливаясь на левый бок, иногда замирая, чтобы перевести дух. Прошёл метр за полторы минуты. Потом положил тяжёлую, тёплую голову Паше на руку и выдохнул. Тепло, сыро, очень по-собачьи.
— Эй, — сказал Паша. — Ты чего?
Барбос не ответил. Он стоял и смотрел. И в его взгляде было что-то такое, от чего у Паши защипало в носу. Не жалоба. Не просьба. Просто: «Я старый и больной, и я устал. А ты здесь. Можно, я побуду с тобой?»
Паша подвинулся. Барбос с трудом, кряхтя, как дедушка с радикулитом, влез на раскладушку, улёгся, вытянул лапы, положил голову Паше на колени и… тихо, едва слышно, вздохнул. Храпа не было. Только тёплое, размеренное дыхание старой собаки.
— Ладно, — сказал Паша. — Оставайся. Только не храпи.
Барбос, конечно, захрапел. Через десять минут. Но Паша почему-то не рассердился. Он вдруг поймал себя на мысли, что этот храп — не просто шум. Это доказательство. Кто-то живой рядом. Кому-то не всё равно. Даже если это лохматый, старый, вонючий пёс, который пришёл в его жизнь без спроса и без билета.
Настя пришла на шестой день с пакетом корма и мягкой лежанкой.
— Это ему, — кивнула она на Барбоса. — Ортопедическая. У него суставы болят, я посмотрела.
— Ты его осмотрела? — удивился Паша.
— А ты думал, я просто так в ветклинике работаю? — усмехнулась Настя. — Он хороший пёс. Старческий остеоартроз, сердце пошаливает, но жить ещё может. С тобой. Если ты не против.
Паша посмотрел на Барбоса, который лежал на новой лежанке, прикрыв лапой нос, и тихонько посапывал. Без трактора. Тихо, мирно, по-домашнему.
— Да ну его, — сказал Паша. — Пусть живёт.
День четырнадцатый
Тётя Нина обследовалась, нашла у себя три болячки, которые успешно лечились рецептами из газеты «Вестник ЗОЖ», и уехала обратно в свой Муром. Перед отъездом она пришла попрощаться. Была величественна, холодна и снисходительна, как императрица, которая ссылает неугодного придворного в Сибирь, но на прощание дарит табакерку.
— Ну что, — сказала она, глядя на Барбоса, который спал на диване (лежанка была отодвинута в угол, пёс выбрал диван). — Понравился подарок?
— Теть Нин, — Паша помялся. — Спасибо.
— За что? — фыркнула она. — За то, что ты меня выгнал? За то, что Настя твоя смотрела на меня как на врага народа?
— Нет, — сказал Паша честно. — За Барбоса. Он классный.
Тётя Нина на секунду растерялась. Потеряла императорскую осанку, стала просто тётей Ниной — в потёртом пальто, с вечной сумкой и авоськой.
— Знаешь, Паша, — сказала она тихо. — Я думала, ты злой. Думала, тебя Настя испортила, сделала бесчувственным. А ты, оказывается, просто… повзрослел. Жалко, что не с нами. Но правильно.
Она чмокнула его в щёку, погладила Барбоса (тот даже не проснулся, только бровкой дёрнул) и ушла.
Прошёл месяц
Барбос по-прежнему храпит. Но теперь Паша знает: это храп человека… ну, то есть пса, который доверяет тебе свою жизнь. Он больше не спит на раскладушке — он купил диван побольше, чтобы умещались они оба. Настя переехала две недели назад. Теперь она спит с одного края, Барбос — с другого, а Паша — посередине, как в бутерброде.
И смеётся про себя: как же хорошо, что в то субботнее утро раздался звонок в дверь.
Восемь утра, суббота. Паша спит. Барбос спит. Настя спит. Тишина. Потом Барбос внезапно вскидывает голову, прислушивается к чему-то, чего не слышат люди, и вдруг — заливается лаем.
Паша подскакивает:
— Тьфу ты, чего тебе?
Барбос смотрит на дверь.
Звонок.
— Не может быть, — шепчет Паша.
Звонок повторяется. Настя открывает один глаз:
— Если это твоя тётя, я ухожу насовсем. В монастырь.
Паша идёт открывать дверь. На пороге — тётя Нина. Улыбается. В одной руке — трёхлитровая банка солёных помидоров, в другой — поводок. На поводке… маленький, лохматый, похожий на Барбоса, только копия в размере «мини».
— Хочу вам представить, — говорит тётя Нина радостно. — Внучок Барбоса. Пусть познакомятся. Не волнуйтесь, я ненадолго, вечером сегодня уже уедем. Кстати, мне после обследования ещё раз приехать надо… ну, вы же не выгоните старую женщину?
Паша закрывает дверь. Прислоняется к ней лбом. Оборачивается.
В комнате Настя уже сидит на диване, Барбос обнюхивает маленькую лохматую копию себя, а тётя Нина без спроса ставит на кухне чайник.
И Паша вдруг улыбается.
— Ладно, — говорит он. — Никто вас выгонять не будет.
Как в народе говорят: «Не имей сто рублей, а имей сто родственников». Особенно если у одного из них есть внучок Барбоса.