Дождь лил как из ведра. Ноябрь в этом году выдался злым: мокрый, холодный, промозглый до костей.
Я сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно на пустую улицу. Третий час ночи. Спать не хотелось. В последнее время я вообще плохо спала. Хорошо, что завтра выходной, высплюсь.
Пятьдесят лет. Одна. Квартира - двушка в хрущёвке. Кошка Муська. Работа - бухгалтер в маленькой фирме. Друзей по пальцам пересчитать.
Муж ушёл десять лет назад, дети не родились. Так и живу - тихо, незаметно, как мышь за плинтусом.
В дверь постучали. Я вздрогнула. Кто может стучать в третьем часу ночи? Соседи? Пьяные? Я подошла к двери, посмотрела в глазок.
На площадке стояла женщина. Молодая, лет двадцати пяти. Вся мокрая. Волосы прилипли к лицу, куртка насквозь промокла. В руках свёрток.
Ребёнок. Маленький, завёрнутый в плед.
Я открыла.
- Простите, ради бога, - заговорила она быстро, сбивчиво. - Я понимаю, ночь, но мне больше некуда. Муж выгнал. Я с ребёнком. На вокзале холодно, малыш замёрз. Можно у вас до утра побыть? Я уйду рано, честное слово.
Я смотрела на неё. Худенькая, лицо бледное, под глазами синяки. Ребёнку месяцев шесть-семь. Он спал, приоткрыв рот, и тихо сопел.
- Заходите, - сказала я. — Раздевайтесь.
Она вошла, оставляя мокрые следы на линолеуме. Сняла куртку, под ней старенький свитер. Джинсы мокрые на коленях. Кроссовки хлюпают.
- Меня Оксана зовут, - сказала она. - А это Егорка.
- Светлана Петровна, - ответила я. - Проходите на кухню, чай горячий есть.
Она села на табуретку, прижимая ребёнка к груди. Малыш заворочался, зачмокал. Она расстегнула свитер, дала ему грудь. Я отвернулась, неловко стало.
- Вы одна живёте? - спросила она.
- Одна.
- Муж есть?
- Нет.
- Повезло, - выдохнула она. - Мужики — звери.
Я налила ей чай. Достала и нарезала батон, колбасу и сыр. Она пила жадно, обжигаясь. Рассказывала: муж алкаш, бьёт, выгнал ночью с ребёнком на руках. Родственников нет. Идти некуда. Утром поедет к подруге в другой город.
- Я на поезде поеду, - говорила она. - Деньги есть на билет. Только до утра перекантоваться.
- Оставайтесь, - сказала я. - Место есть.
Я постелила ей в зале на диване. Принесла чистое полотенце, старую ночную рубашку. Она переоделась, уложила ребёнка рядом с собой на диване. Мальчик спал крепко, не просыпаясь.
- Спасибо Вам, - сказала она. - Вы не представляете, как вы меня спасли.
Я пожелала спокойной ночи и ушла к себе.
Утром я проснулась в десять. Солнце светило в окно - редкое ноябрьское солнце, холодное и яркое. Я лежала, слушала тишину. В квартире было тихо. Слишком тихо.
Я вышла в коридор. Дверь в зал приоткрыта. Заглянула.
Диван пустой. Одеяло скомкано. Подушка лежит на полу. На журнальном столике пустая кружка.
И ребёнок. Я его сразу и не заметила. Он лежал на диване. Один. Завёрнутый в тот же плед. Спал. Розовые щёчки, тёмные ресницы. Маленькие кулачки сжаты.
Я замерла. Обвела взглядом комнату. Её вещей нет. Куртки нет. Кроссовок нет. Сумки, с которой она пришла, нет.
Я вышла в прихожую. Зеркало. Вешалка. Пусто. На полу — лужица от её мокрой обуви, которую я вчера забыла вытереть. Всё.
Она ушла. Оставила ребёнка.
Я вернулась в зал. Села на край дивана. Сердце колотилось где-то в горле. Мальчик открыл глаза. Большие, серые, смотрит на меня. Не плачет. Просто смотрит.
- Привет, - сказала я шёпотом.
Он улыбнулся. Беззубой младенческой улыбкой. Я заплакала.
Не помню, сколько я так просидела. Минут пять или полчаса.
Ребёнок лежал, гулил, тянул ко мне ручки. Я взяла его на руки. Тёплый, пахнет молоком и детским мылом. Маленький. Беззащитный.
Я обошла квартиру. Заглянула в ванную, её полотенце висит. На кухне на столе записка. Клочок бумаги, вырванный из тетради.
Кривым почерком: «Светлана Петровна, простите. Я не могу. Я плохая мать. Егорка хороший мальчик, он не виноват. У него никого нет, кроме вас. Пожалуйста, не отдавайте в детдом. Я знаю, вы хорошая. Вы не выгоните. Простите. Оксана».
Я перечитала три раза. Потом положила записку на стол. Села. Ребёнок на руках сосал кулак.
- Ну что, Егор, - сказала я. - Похоже, мы теперь вдвоём.
Он улыбнулся.
Я позвонила на работу, сказала, что заболела. Потом позвонила в полицию. Рассказала. Девушка на том конце вздохнула: «Ждите, приедет участковый».
Участковый приехал через час. Дядька лет пятидесяти, уставший. Посмотрел на ребёнка, на записку, на меня.
- Бывает, - сказал он. - Оставляют. Вы не первая.
- Что мне делать? - спросила я.
- В дом малютки. Или в приют временный. Напишем заявление, найдём мать.
Егорка заплакал. Я прижала его к себе.
- А если я оставлю?
Участковый посмотрел на меня устало.
- Это временная опека. Суд, документы, справки. Полгода минимум. Вы готовы?
- Да.
Он вздохнул.
- Тогда заявление пишите.
Прошёл месяц. Я оформила временную опеку.
Соседи смотрят косо - «с ума сошла, чужого ребёнка взяла». Но помогают поднять коляску на этаж. А вчера соседка с принесла большой пакет с детской одеждой — ее ребенок подрос, костюмчики стали маленькими. Почти что новые.
На работе шеф хмурится: «Светлана Петровна, вы на больничном сидите, план горит». Но вошел в положение и перевел меня на удалёнку.
Подруги крутят у виска. Но приходят в гости с гостинцами Егорке.
А я встаю по ночам. Егорка плачет, зубки лезут. Качаю, пою песенки, которые сама не помню откуда. Кормлю смесью, гуляю с коляской по парку. Знакомые бабушки кивают: «Внучок?» Я улыбаюсь: «Внучок».
Мать не нашли. Объявили в розыск, тишина. Может, уехала. Может, что похуже. Я не знаю. И знать не хочу.
Я сижу вечером на кухне. Егорка спит в моей комнате, переставила кроватку поближе. Муська свернулась клубком у него в ногах. Тишина. Только часы тикают.
Я смотрю на записку. Она всё ещё лежит на столе. Под стеклом. «Я знаю, вы хорошая. Вы не выгоните».
Она угадала. Не выгнала. Не выгоню. Просто хотела помочь. А получила сына. И знаете что? Я не жалею.
Рекомендуем прочитать:👇👇👇👇👇