- Максим, ты отцу звонил? Уточнял? - спросила я, вытирая руки о полотенце. На кухне пахло пирогом, тем самым, яблочным, который любила Лариса Петровна. Моя свекровь. Уже месяц как бывшая.
- Звонил, - Максим сжимал в руках телефон так, будто хотел его раздавить. - Сказал, что будет праздновать. Зовёт нас в субботу.
- Будет праздновать свой день рождения? Да, в том году было весело... - Я замолчала. В том году Лариса Петровна ещё была жива. Она затеяла конкурс на лучший тост, Геннадий Иванович пел под гитару, дети бегали вокруг стола. А сейчас…
- Мама бы сейчас уже готовилась, дым коромыслом...
- Мама бы…
Я вытерла показавшиеся слёзы и обняла мужа. Лариса Петровне было всего пятьдесят пять. Бухгалтер, вечно занятая отчётами, планировала сделать ремонт на даче, купить ту самую плитку, которую присмотрела ещё весной. А потом — бац, и всё.
Два месяца от первого кашля до... ну, до всего. Врачи разводили руками: "Где вы были раньше?" Да нигде не были, не болело же ничего.
- Поехали, папа один, ему тяжело. Я приготовлю всего побольше, что он там накроет.
- Поехали.
В субботу мы с полными сумками выдвинулись в гости. Я везла тот самый яблочный пирог, салат «Оливье» по рецепту Ларисы Петровны и детские подарки. Геннадий Иванович обожал получать подарки от внуков, даже если это были рисунки.
Дверь открыл свекор. Как ни странно, улыбающийся. В новой рубашке, синей в белую полоску. Я такой у него не видела.
- Проходите.
Я переступила порог и резко остановилась. Что-то было не так. Необъяснимо, но ощутимо, как запах в квартире, когда долго не проветривали.
В прихожей стояли чужие сапоги, женские, на каблуке. На вешалке висело чужое пальто, ярко-красное. На кухне кто-то гремел посудой.
- Пап, у тебя гости? - ничего не поняв, спросил Максим. - Бабушка смогла приехать или тётя Оля?
- Да, - Геннадий Иванович кашлянул, покраснев как рак. - Там Светлана.
- Какая Светлана?
Из кухни на шум выскочила... Светлана. Подруга Ларисы Петровны. Парикмахер, которая делала ей стрижку последние десять лет. Ярко-накрашены губы, волосы завиты, явно свежая укладка. Улыбается как майская роза, распахнув руки:
- А вот и вы! Привет, Максим, привет, Вероника. Ой, дети как выросли! Проходите, не стесняйтесь.
Ничего не понимая, я присела в кресло и обвела взглядом гостиную. Фотографии со стен исчезли. Телевизор стоял в другом месте. На диване лежал новый плед, розовый в цветочках. У Ларисы Петровны был синий, в полоску.
- Вас папа позвал помочь ему? - спросила я, чувствуя, как голос становится тонким. - Простите, но мы думали, что мы одни посидим, по-семейному.
- Понимаю, - Светлана махнула рукой. - Просто тут такое дело. После Ларисиной смерти мы с Геной как-то... сблизились.
Максим, который до этого молча раздевал детей, замер. Потом глухим голосом спросил:
- Что значит сблизились?
- Я теперь здесь живу, - Светлана улыбнулась по-хозяйски. - Мы с Геной давно друг друга любим. Чего горевать, у него сегодня праздник.
Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Буквально пришлось схватиться за подлокотник. Максим медленно повернулся к отцу.
- Папа, что происходит? Мама умерла месяц назад.
- Ну так что ж теперь? - Геннадий Иванович развёл руками. - Не жить?
- Сорок дней ещё не прошло, - с трудом произнесла я. Мне казалось, что я попала в плохой сериал. Тот, где все говорят правильные слова, но делают ужасные вещи.
- А вы не учите нас, - отрезала Светлана, моментально показав зубы. - Мы взрослые люди. Лариса была моей подругой, я её любила. Но что поделать? Мы решили быть вместе.
- Ты спала с мужем своей подруги, - выпалила я. Голос прозвучал громче, чем я планировала. - Господи, ну ты и...
- Мы не спали при Ларисе! - Геннадий Иванович побледнел. - Ты что, белены объелась? Она умерла, мы и сошлись.
- Через месяц после смерти? - я не верила своим ушам.
- А сколько ждать? Год? Два? - Светлана подбоченилась. - Лариса бы сама не хотела, чтобы Гена один мучился. Она меня просила, кстати. Перед смертью. Сказала: «Присмотри за ним».
- Присмотри? Или в трусы залезь?
Максим сжал кулаки. Я схватила его за руку.
- Максим, не надо.
- Мама мучилась, умирала в хосписе, - сказал он отцу. - Ты не был с ней, ты с этой был?
- Ни с кем я не был! - Геннадий Иванович выставил руки вперёд. - Света пришла уже после. Помогала, убиралась. А потом…
- А потом я осталась на ночь, - закончила Светлана спокойно, прижавшись к «любимому». — И что? Вы чего разорались? Мать ваша умерла, не вы. Вы живите своей жизнью, мы - своей.
- Ты, - Максим шагнул к Светлане, зло упёр палец ей в грудь, - вообще молчи. Ты никто. Ты же была подругой мамы!
Потом перевёл взгляд на отца:
- Ты правда считаешь, что это нормально?
- Сынок, - Геннадий Иванович вздохнул, попытался улыбнуться, - я старый, мне осталось немного. Хочу быть счастлив остаток дней. Не злись.
- Счастлив, - Максим усмехнулся. - С подругой мамы, которая переехала к тебе, едва маму закопали.
- Максим, хватит, - я потянула его к двери, радуясь, что дети до сих пор стоят в коридоре, не шелохнувшись. Семилетний Артём и пятилетняя Лиза смотрели на нас большими глазами. Да, предстоит им многое объяснить. Но всё потом.
- Нет, не хватит.
Он шагнул к отцу и с силой размахнулся. Удар пришёлся в щёку, глухой, мокрый звук. Геннадий Иванович охнул, схватился за лицо. Из носа потекла кровь. Светлана заорала как резаная.
- Ты псих! Вон отсюда! Вон!
Максим взял детей за руки. Я подхватила пакеты, которые так и стояли в коридоре. Яблочный пирог, «Оливье», детские рисунки... Всё это теперь было никому не нужно.
Мы вышли. Дверь захлопнулась за спиной. Навсегда.
Прошло полгода.
Геннадий Иванович звонил мне, Максим его заблокировал сразу после того случая. Звал в гости:
- Приезжайте, я шашлык сделаю. Дети как?
Я сухо отвечала:
- Мы не приедем.
Светлана иногда писала в мессенджере: «Мир вашему дому. Ждём в гости».
Я не отвечала. Что сказать женщине, которая называла себя подругой моей свекрови, а теперь спит в её кровати?
Однажды я завела разговор сама. Максим, опустив голову, сказал:
- Если бы прошло года два. Ну, хотя бы год. Я бы, может, и понял. Маме всё равно уже. Отцу одному тяжело. Но так быстро?
- Это действительно ужасно.
- Знаешь, я всегда мечтал о такой любви, как у родителей. Она же с папы пылинки сдувала, она вечно ему завтраки делала и в кровать носила. Помнишь, как она ему подарила полёт на вертолёте, потому что это была его мечта?
- Помню. Помнишь, когда она уже болела, все переживала, как он без неё будет. Ещё список написала, что ему можно есть, а что нет.
Мы замолчали. Неужели человек так может быстро забыть другого? Максим всхлипнул:
- Мама умирала, плакала, а его не было рядом. Сказал, что на работе задержали. Или с этой был?
- Неизвестно.
- Не прощу.
Я промолчала. Я не простила тоже. И не потому, что Светлана плохая. А потому, что всё произошло слишком быстро. Слишком. Будто их тридцатилетней дружбы не было.
Будто Лариса Петровна не лежала в гробу, а Светлана не сидела в коридоре хосписа со мной и не плакала: «Как же мы без неё?» Теперь я знала - никак. Или очень даже как.
Время идёт. Мы живём своей жизнью. Геннадий Иванович со Светланой. Мы своей. Две параллельные вселенные, которые больше не пересекутся.
Как-то, прочитав очередное сообщение от свекра, я нерешительно сказала:
- Может, когда-нибудь помиритесь?
- Нет, - жёстко ответил муж. - Отец у меня тоже умер.
Он взял мой телефон, прочитал: «Приезжайте, соскучился по вам и по внукам. Света накроет стол». Нажал «заблокировать» и посмотрел на меня.
Я согласно кивнула. Правильно. Потому что есть вещи, которые не прощают.