В пятницу вечером, когда Сергей уже выехал на машине на Казанский вокзал, я доставала из духовки второй противень с рыбой. Холодец с утра встал хорошо, пироги с капустой остыли на решётке, торт, с четверга в холодильнике. Галина с мужем Витей не были у нас семь лет. В январе Сергей сказал: «Лидок, ты уж постарайся. Галка помнит твою кухню». Я и постаралась.
Галина вошла в прихожую первой. Поставила большой клетчатый баул, огляделась и громко выдохнула:
— Ну вот, Марьина Роща. Честно говоря, ничего не изменилось.
— Ремонт делали в двадцать первом, — сказал Сергей.
— А, ну да. Обои другие, вижу. — Она постучала каблуком по коврику. — Это откуда?
— Из Максидома.
— Понятно.
Мы сели пить чай, и Галина начала рассказывать про свой дом в Краснодаре, двести сорок метров, терраса, два отдельных гаража. Витя кивал. Сергей слушал с той улыбкой, которая у него появляется только на встречах с роднёй. Я разливала чай и думала о том, что завтра надо ещё нарезать овощной салат и разогреть пироги.
Пятничный ужин прошёл в целом нормально. Мы поели рыбу с картошкой, потом Галина вызвалась помочь убрать. Встала у мойки, начала мыть посуду, и заодно осматривать кухню. Нашла полку под окном, где у меня хранятся специи, и говорит:
— Лид, а специи почему здесь? Это же холодная стена, они аромат теряют.
— Семь лет здесь стоят, ничего страшного.
— Ну, как знаешь. Просто мама всегда говорила, что специи, они к плите ближе должны быть. Серёжа, помнишь, у мамы была такая деревянная полочка над плитой?
Сергей помнил. Витя в это время сидел в комнате и смотрел в телефон. Я насухо вытерла противень и поставила в угол.
Ночью, когда гости уже легли спать в комнате дочери, мы с Сергеем давно превратили её в гостевую, потому что наша Маша живёт в Подольске с мужем и внуком, я долго не могла уснуть. Слышала, как Витя похрапывал за стеной. Лежала и думала: ещё один день. Потом они уедут на Сокольники.
Утром в субботу Галина встала раньше меня. Я вышла на кухню в семь тридцать, и она уже стояла там в халате, с кружкой, и смотрела в окно на наш двор.
— Хорошо у вас во дворе, тихо, — сказала она. — Только деревья надо было не так сажать. Тополя эти — весной с них летит всё, в форточку не откроешь.
— Тополя не мы сажали, — говорю.
— Ну да, конечно. Просто обидно немного, такой хороший двор.
Я поставила чайник. Достала из холодильника пироги, разогревать. Мы помолчали с ней рядом несколько минут. Потом она спросила:
— А ты на работе как вообще? Всё ещё в той же организации?
— Да, в той же.
— Серёжа говорил, у вас там большие сокращения были?
— Были. Я осталась.
— Ну слава богу, — кивнула она. И снова посмотрела в окно.
Я не знаю, что она имела в виду. Слава богу, что осталась? Слава богу, что не уволили? Уточнять не стала. Разогрела пироги, позвала всех к столу.
Застолье в субботу началось около часа дня. Я накрыла на шесть: позвала ещё Надю с мужем с третьего этажа. Галина поначалу помогла перенести тарелки, а потом встала у торца стола и стала двигать блюда.
Ну, не то чтобы грубо. Просто так, по-хозяйски.
— Лида, а холодец — на какой кости варила? — спросила она, ковыряя вилкой.
— На свиной ноге.
— Ну, вкус такой... специфический, ну да. Наша мама — на говяжьей всегда. Серёжа, помнишь, какой у мамы был холодец?
Сергей помнил. Они помнили вместе, смеялись над чем-то из детства, про Новый год, про какой-то выезд на Рязанщину. Галина раскраснелась, стала живой и весёлой, какой я почти не видела её никогда.
Я убирала тарелки, снова приносила. Налила Наде вина, спросила Витю, не хочет ли он ещё рыбы. Витя хотел. Галина тем временем передвинула блюдо с пирогами от меня к центру, «чтобы всем было удобнее тянуться», и рассказала Наде, что в Краснодаре сейчас строят целые микрорайоны для переселенцев из Москвы: «Народ уезжает, устал от суеты, хочет дышать».
— Мы вот с Витей тоже думали когда-то, — добавила она, посмотрев на меня. — Но у вас другая история, вы москвичи закоренелые.
Надя с мужем засобирались примерно через два часа. Галина протянула руку, тряхнула Надиному мужу руку и сказала: «Приятно было познакомиться». Как будто это был её дом.
Пока Надя одевалась в прихожей, Галина зашла со мной на кухню помочь убрать освободившиеся тарелки. Поставила их у мойки, осмотрелась и говорит:
— Лид, а у тебя шторы когда стираны были?
Я стояла спиной к ней. Повернулась.
— В феврале.
— А-а. Просто на свету видно немного. — Она помолчала. — Ты не обижайся, я просто говорю. У нас Витя вот тоже всё замечает по дому, но я давно приучила: или помогай, или молчи.
Она засмеялась. Я тоже улыбнулась. Надя уже кричала из прихожей: «Лида, спасибо большое, всё было очень вкусно!»
Я вернулась в комнату. Сергей разлил вино по оставшимся бокалам. Галина расположилась обратно на своё место у торца стола и, глядя на Витю, сказала:
— Вот смотрю я на Лиду и думаю: умеет же человек терпеть. Серёжа, ты хоть ценишь?
Сергей засмеялся. Витя тоже. Галина довольно огляделась.
Я не поняла сразу, что именно она имела в виду. Потом поняла: она говорила про меня, как про предмет интерьера. Типа, хорошая хозяйка, и ладно. Возможно, она имела в виду комплимент. Только комплименты так не говорят.
Я не говорила в тот день много. Ну, это, в общем-то, не было странно, они давно не виделись, рассказывали, вспоминали. Я слушала, кивала, следила чтобы никто не остался без тарелки.
К концу второго часа Галина налила себе ещё вина. Огляделась. И вот тут, я до сих пор помню как она это сказала, не со злостью, нет, а так, по-свойски, как будто мы с ней подруги давние:
— Лид, ну ты вообще молодец. Всё сама, всё сама. Нам вот с Витей вас всегда немного жалко было — квартирка маленькая, оба работаете, детей нет... Ну зато у вас тихо, правда ведь?
Я остановилась.
За столом было четыре человека. Витя смотрел в свою тарелку. Надя уже ушла, хорошо хоть. Сергей, краем глаза я видела, чуть напрягся. Но промолчал. Он в такие моменты всегда молчит. Ждёт, пока само рассосётся.
Я поставила блюдо. Подняла глаза на Галину. И говорю, тихо, без улыбки:
— Галь, это тебе нас жалко. Или ты хотела, чтобы нам тоже?
Она помолчала секунды три. Потом засмеялась:
— Ну ты острая, Лидка.
Я тоже улыбнулась и пошла за чайником.
Галина с Витей уехали к вечеру, на съёмную в Сокольниках. Сергей помог им спуститься с баулом. Когда вернулся, я уже мыла посуду. Он встал рядом, взял полотенце.
— Слушай, — говорит, — Галка сегодня лишнего наговорила.
— Немного, — согласилась я.
— Ты не обиделась?
— Обиделась, — говорю. — Только не на Галку.
Он понял. Долго молчал, вытирал одну тарелку, по кругу, по кругу.
— Надо было мне сказать что-нибудь, — говорит он.
— Надо было.
Мы помыли всё молча. Потом он сделал нам чай, принёс в комнату. Поставил передо мной кружку, без слова, просто поставил. Мне этого, короче, хватило на тот вечер.
Знаете, я не помню уже, что именно я приготовила в ту пятницу на второй противень. Рыбу какую-то, с лимоном, кажется. А вот тарелку, которую Сергей вытирал в тот вечер, по кругу, молча, помню отлично.
Иногда человек не скажет нужных слов в нужный момент. Не потому что не любит. А потому что привык, что само рассосётся. И часто рассасывается, молчанием тех, кто готовил два дня, накрыл стол на шесть и ушёл мыть посуду.
Стоило Сергею тогда что-то сказать, или это была моя история, которую я и должна была решить сама? Я до сих пор не знаю. Я выбрала один вопрос, и не знаю, правильный ли.
Если у вас такое бывало, подпишитесь на канал: я пишу о том, о чём за своим столом обычно молчат.