Октябрь тысяча девятьсот восемьдесят пятого года выдался в Горьком на удивление сухим и золотым. В центральном парке, усыпанном резными кленовыми листьями, пахло влажной корой, остывающей землей и сладкой ватой.
Вы читаете продолжение истории «Казенные ночнушки и тепло чужих сердец: повесть о советском роддоме»
По вымощенной аллее неспешно, с грацией королевы, шла женщина. Тонкий, едва уловимый, но безошибочно узнаваемый шлейф настоящих французских духов «Клима» заставлял редких прохожих оборачиваться ей вслед. На ней был безупречного кроя импортный песочный плащ, перехваченный на талии широким поясом, и высокие, облегающие ногу чехословацкие сапоги из мягкой кожи — предмет жгучей зависти всех советских модниц.
Это была Марго. Тридцать один год. Заместитель директора крупнейшего в районе универмага.
Перед собой она катила изящную, легкую прогулочную коляску «Мальвина». В ней, болтая ножками в белых колготочках и лакированных туфельках, сидела трехлетняя Алиса. Девочка, похожая на фарфоровую куколку из витрины валютной «Березки», увлеченно разглядывала большой желтый лист, зажатый в маленьком кулачке.
Глядя на дочь, Марго чуть заметно улыбнулась. Кто бы мог подумать тогда, в холодном феврале восемьдесят второго, в пропахшей казенной пшенкой палате номер шесть, что ее жизнь сложится именно так?
Слово «мать-одиночка» тогда звучало как приговор. Бабки у подъезда шептались ей вслед, коллеги на работе многозначительно замолкали, когда она заходила в кабинет. Сколько слез было пролито ночами в подушку — знала только она сама. Но Марго не сломалась. Ее хватка, ум и феноменальная способность доставать то, чего «в базе нет», сделали свое дело. Из рядового товароведа она выросла в большого руководителя. Пока полстраны давилось в бесконечных серых очередях за «Докторской» колбасой и румынскими стенками, Марго распределяла фонды. У нее было всё: отличная квартира, связи в горисполкоме, уважение подчиненных и, главное, абсолютная независимость.
— Рита? Неужели это ты?!
Марго остановилась. Навстречу ей от киоска с мороженым спешила женщина, ведя за руку румяного мальчугана в курточке с капюшоном.
— Вера! — Марго искренне, без своей привычной начальственной холодности, улыбнулась.
Это была та самая бледная, тихая Вера из их палаты, которая тогда со слезами на глазах читала записку от мужа-работяги, стоящего под снегом. Сейчас Вера выглядела замечательно: разрумянившаяся, спокойная, уютная.
Женщины обнялись, как старые фронтовые товарищи.
— Господи, Рита, какая ты красавица! — всплеснула руками Вера, оглядывая безупречный наряд Марго. — А это, значит, твоя доченька?
— Алиса, — с гордостью кивнула Марго. — А твой богатырь?
— Павлик. Мы в садик пошли недавно. Тоню нашу деревенскую не вспоминаешь? Как она там, со свекровью воюет?
— Тонька не пропадет, — усмехнулась Марго, вспомнив то самое огромное антоновское яблоко, которое Тоня молча положила ей на тумбочку в день ее самой тяжелой исповеди. — Я ей тогда мозги на место вправила.
Они проболтали минут десять. Прощаясь, Марго достала из своей элегантной сумки тяжелый бумажный сверток.
— Держи, Вер. Тут венгерское фруктовое пюре в баночках и мясное суфле. По блату завезли партию. Детям витамины нужны.
Вера попыталась отказаться, покраснев, но Марго непререкаемым жестом вложила пакет ей в руки:
— Бери. В палате номер шесть чужих не бывает.
На душе у Марго было тепло и светло. Она попрощалась с Верой, повернула коляску и неспешно направилась к своему дому. Она жила в хорошем, сталинском доме с высокими потолками и широкими парадными.
Но вся ее расслабленность улетучилась в ту секунду, когда она свернула во двор.
У ее подъезда, переминаясь с ноги на ногу и нервно куря сигарету без фильтра, стоял мужчина.
Марго остановилась. Сердце не дрогнуло, не забилось быстрее, оно просто на секунду замерло от холодного, липкого удивления.
Это был Анатолий.
Три года назад этот человек носил благородную седину на висках, номенклатурные костюмы, сшитые на заказ, и пах дорогим табаком. Он подъезжал к ней на служебной черной «Волге», обещал повышение в министерстве и жаловался на холодную жену. Три года назад именно он, услышав о ее беременности, посерел лицом и дрожащими руками достал из внутреннего кармана пиджака пухлый конверт с деньгами.
«Я найду надежного врача... Всё сделают тихо. Я любые деньги заплачу. Если жена узнает, мне конец. Партбилет на стол положу!»
Именно эти деньги Марго швырнула ему в лицо, позволив купюрам разлететься по ковру.
Сейчас перед ней стоял совершенно другой человек. Пальто на нем было помятым, воротник рубашки — несвежим. Былой лоск слетел, обнажив сутулого, постаревшего и глубоко уставшего мужчину с потухшим взглядом.
Увидев Марго, он дернулся, бросил окурок в урну и шагнул навстречу.
— Рита... Здравствуй.
Марго смотрела на него сверху вниз, хотя была ниже ростом.
— Здравствуй, Анатолий. Какими судьбами? Заблудился? — ее голос звучал так ровно и холодно, что им можно было резать стекло.
Он нервно сглотнул, переведя взгляд на коляску. Алиса, испугавшись чужого, мрачного дяди, вцепилась маленькими ручками в подол маминого импортного плаща и спрятала личико.
— Это... она? Моя дочь? — голос Анатолия дрогнул, он попытался присесть на корточки и протянул руку. — Какая большая...
Марго неуловимым, но жестким движением отодвинула коляску за себя.
— Это моя дочь. Твоего здесь ничего нет. Что тебе нужно?
Анатолий выпрямился. Его лицо скривилось в жалкой, заискивающей улыбке. Он поспешно сунул руку в карман пальто и достал оттуда дешевого, ядовито-розового пластмассового зайца — из тех, что продавались в любом киоске «Союзпечати» за копейки.
— Вот, гостинец дочке купил... Рита, послушай. Я всё осознал. Каким же я был дураком!
Он попытался заглянуть ей в глаза.
— Жена... она всё равно всё узнала. Кто-то анонимку в местком написал. Был скандал. Меня с должности сняли, из партии чуть не турнули... С понижением перевели в область, а теперь вот вернулся. Жена из квартиры выгнала, с сыновьями старшими разругался. Живу сейчас у сестры, в проходной комнате...
Анатолий сделал шаг вперед, пытаясь взять Марго за руку, но она брезгливо отстранилась. В его глазах читалась святая, железобетонная мужская уверенность того времени: раз женщина одинокая, раз «с прицепом», значит, мучается. Значит, ночами плачет, мужского плеча ждет. А он, родной отец, сейчас придет, покается — и она бросится ему на шею, пустит в свою теплую, сытую квартиру, накормит горячим ужином.
— Рита, я ведь только сейчас понял, что вы — моя единственная, настоящая семья! — с пафосом, от которого повеяло фальшью, произнес он. — Я готов всё исправить. Я дам ей свою фамилию. Мы можем начать всё сначала! Я буду отцом!
Марго слушала его, и внутри нее не было ни злости, ни обиды. Было лишь легкое, почти медицинское любопытство — как она могла когда-то любить этого слабого, трусливого человека? Как она могла считать его сильным?
Она аккуратно взяла из его руки пластмассового зайца. Рассмотрела его. И так же аккуратно, двумя пальцами, вложила игрушку обратно ему в ладонь.
— Начать сначала, Толя? — Марго усмехнулась. В уголках ее глаз собрались тонкие, ироничные лучики. — Ты, кажется, что-то путаешь.
Она чуть наклонилась к нему. Аромат ее дорогих французских духов смешался с запахом его дешевого табака.
— Отец — это не тот, кто приходит на всё готовенькое, когда ребенку уже три года. Отец — это не тот, кто вспоминает о «настоящей семье» только тогда, когда старая жена выгнала на мороз, а начальство лишило служебной «Волги».
Анатолий попытался что-то сказать, но Марго остановила его ледяным взглядом.
— Где ты был, Толя, когда у нее в семь месяцев резались зубы и температура была под сорок? Где ты был, когда меня песочили на собраниях? Когда я с коляской и тяжелыми сумками перлась на пятый этаж? Ты трясся за свой партбилет на мягком кресле. Ты сделал свой выбор три года назад. И он стоил пухлого конверта с деньгами, который ты оставил на моем ковре.
Она выпрямилась. Вся ее стать, вся ее выстраданная независимость сейчас обрушились на него гранитной плитой.
— Я перешагнула через тебя тогда, Анатолий. И пошла дальше. У меня есть статус, есть квартира, есть прекрасная дочь, которая ни в чем не нуждается. В моей жизни есть место только для сильных и настоящих мужчин. И поверь мне, такой обязательно появится. Но это точно будешь не ты.
Марго отвернулась. Она достала из сумочки блестящий ключ, толкнула тяжелую дубовую дверь подъезда и легко, не оборачиваясь, вкатила коляску в прохладную парадную.
Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком, отрезая Анатолия от их жизни навсегда.
Марго остановилась в полумраке лестничной клетки. Она присела на корточки, обняла свою пахнущую детским шампунем и сладкой ватой девочку и крепко прижала ее к себе. Сердце билось ровно и спокойно. Женщина, когда-то плакавшая у замерзшего окна в палате номер шесть, окончательно стала хозяйкой своей судьбы.
А как вы считаете, правильно ли поступила Марго, проявив такую жесткость и не дав шанса родному отцу ребенка? Ведь многие в те времена говорили: «Плохой, зато свой, ребенку нужен отец». Бывали ли в вашей жизни случаи, когда бывшие возвращались лишь после того, как теряли всё? Жду ваше мнение в комментариях — эта тема всегда вызывает горячие споры!