Он стоял у полки с соками и плакал – не в голос, просто слёзы текли, и он их не вытирал, как будто не замечал.
Ирина увидела его сразу — она всегда замечала детей, двадцать лет педиатрии не лечатся. Мальчик лет пяти, рыжеватый, куртка застёгнута криво – один крючок пропущен. Стоит и смотрит на пакеты с яблочным соком. Рядом – никого.
Она подошла. Присела на корточки – привычка, с детьми всегда так, чтобы глаза на одном уровне.
– Ты потерялся?
Он посмотрел на неё – не в глаза, чуть ниже, на подбородок.
– Нет, – сказал он.
– Где мама?
– Там. – Он кивнул куда-то в сторону молочного отдела.
– Она знает где ты?
Пауза.
– Наверное нет, – сказал он.
Ирина выпрямилась. Огляделась – молочный был в другом конце зала, длинный, шумный, суббота вечером. Потеряться здесь было легко.
– Пойдём к охране, – сказала она. – Они объявление сделают, мама услышит.
Он подумал. Кивнул.
Охранник у входа был молодой, скучающий – увидел их, всё понял без слов, взял рацию. Объявление прошло по громкой: «мальчик Артём ждёт маму у центрального входа». Ирина слышала как её голос отражается от высокого потолка и теряется среди шума касс.
У входа была скамейка – длинная, деревянная, с рекламой на спинке. Они сели. Артём поставил ноги на перекладину, покачал ими. Слёзы уже высохли.
– Как тебя зовут? – спросил он.
– Ирина.
– А меня Артём.
– Я знаю. Только что объявили.
Он подумал об этом.
– Меня никогда не объявляли, – сказал он.
– Первый раз?
– Да.
Он смотрел на автоматические двери – они открывались и закрывались, люди входили с холода, приносили с собой запах ноябрьской улицы. Артём смотрел на каждого – проверял, не мама ли.
– У тебя горло болит? – спросила Ирина.
Он повернулся к ней.
– Откуда вы знаете?
– Пришли за соком. Горло лечите?
– Мама говорит тёплый сок помогает. – Он помолчал. – Я не знаю помогает или нет. Но она покупает.
– Врачу тебя мама показывала?
– Показывала. Врач сказал полощи. – Артём поморщился. – Я не люблю полоскать.
– Никто не любит.
– Вы тоже не любили?
– Тоже.
Он кивнул – серьёзно, как кивают, когда получают важное подтверждение.
Минут через пять он спросил:
– А вы что покупали?
– Ещё не успела. Зашла и увидела тебя.
– А что хотели купить?
Ирина подумала.
– Хлеб. Молоко. Что-нибудь на ужин.
– Вы одна живёте?
Она посмотрела на него. Пять лет, веснушки на носу, смотрит в подбородок.
– Одна.
– У нас тоже папа не живёт, – сказал он. Без горечи – просто факт. – Он живёт в другом месте.
– Далеко?
– Не знаю. Мама не говорит далеко или нет.
Двери снова открылись – вошла женщина с коляской, за ней мужчина с ребёнком на руках. Артём посмотрел и отвернулся.
– У меня есть сестра, – сказал он.
– Старшая?
– Нет. Маленькая. Но она не живёт с нами.
Ирина ждала продолжения. Он молчал – не потому что не хотел говорить, а потому что, кажется, сам не очень понимал как объяснить.
– Она у другой мамы живёт, – сказал он наконец. – Папиной. Это сложно.
– Бывает сложно, – согласилась Ирина.
– Мама объясняла. Я понял, но не очень.
Он снова покачал ногами. Ботинки у него были со светящейся подошвой – при каждом движении вспыхивал красный огонёк.
– А у вас есть дети? – спросил он.
Ирина сняла перчатки, убрала в карман.
– Нет.
– Почему?
Она помолчала. Обычно на этот вопрос она отвечала «не получилось» или «так вышло» – быстро, не останавливаясь. Стандартный ответ, закрывающий тему.
– Не получилось, – сказала она.
– А вы хотели?
Пауза была длиннее чем надо.
– Хотела.
Артём смотрел на автоматические двери. Думал о чём-то своём – она видела как он думает, у него слегка двигались губы.
– А вы чья мама? – спросил он.
Она не сразу поняла вопрос.
– В смысле?
– Ну, вы чья мама. Чьи вы.
Ирина смотрела на него. Пять лет. Куртка застёгнута криво. Спрашивает, как спрашивают про что-то очевидное – просто хочет знать.
– Ничья, – сказала она.
Артём повернулся к ней. Посмотрел – первый раз за всё время прямо в глаза.
– Жалко, – сказал он.
Не «как жалко». Не «ой, жалко». Просто – жалко. Одно слово, ровно, без интонации сочувствия. Просто констатация.
Ирина не нашла что ответить.
Мама прибежала через семь минут после объявления – запыхавшаяся, светлые волосы выбились из-под шапки, в руках два пакета с молоком.
– Артём! – Она опустилась перед ним на колени прямо на пол. – Ты зачем ушёл? Я обыскалась.
– Я не уходил, – сказал он. – Я стоял у соков.
– Ты должен был сказать мне!
– Ты разговаривала по телефону.
Мама посмотрела на Ирину – благодарно, виновато, как смотрят когда не знают что сказать.
– Спасибо вам. Он вас не беспокоил?
– Нет, – сказала Ирина. – Мы разговаривали.
– О чём? – спросила мама – машинально, пока застёгивала Артёму куртку, исправляя тот самый пропущенный крючок.
– О разном, – сказал Артём.
Мама подняла его, поставила на ноги. Взяла за руку.
– Скажи тёте спасибо.
– Спасибо, – сказал Артём. Посмотрел на Ирину. – До свидания.
– До свидания.
Они пошли к кассам. Артём обернулся один раз – посмотрел на неё. Потом они скрылись за поворотом.
Ирина осталась сидеть на скамейке.
Двери открывались и закрывались. Люди входили и выходили. Кто-то тащил тележку с грохотом, кто-то говорил по телефону у входа – громко, не стесняясь.
Она думала не о слове «жалко».
Она думала о том, что сказала «ничья» — вслух, чужому пятилетнему мальчику, без предисловий и без оговорок. Просто сказала. И не умерла от этого.
Обычно это слово она не подпускала близко. Держала на расстоянии – за «не получилось», за «так вышло», за «бывает». Там оно было тихим и управляемым.
А тут сказала. Потому что он спросил прямо и ждал прямого ответа.
Двадцать лет она каждый день приходила в поликлинику и слушала чужих детей – их дыхание, их кашель, их «а-а-а» когда смотришь горло. Трогала их лбы, меряла температуру, говорила мамам что всё будет хорошо. Уходила домой. Дома было тихо.
Она не жалела себя – это она про себя знала точно. Жалеть себя было неинтересно и бесполезно. Просто было как было.
Но «ничья» – это она сказала вслух первый раз.
Ирина встала. Сняла перчатки, убрала в карман. Взяла корзину у входа.
Хлеб. Молоко. Что-нибудь на ужин.
Она шла по супермаркету и думала о том что Артём, наверное, уже забыл про неё. Дети забывают быстро – это она тоже знала по работе. Сейчас мама купит ему сок, они поедут домой, он будет смотреть мультики или играть. Завтра не вспомнит.
А она вспомнит.
Не слово «жалко». Вопрос.
Вы чья мама. Чьи вы.
У молочного отдела она остановилась. Взяла пакет молока – тот же что брала мама Артёма, просто потому что стоял первым. Потом достала телефон.
Нашла номер сестры – они не разговаривали месяца три, не поссорились, просто как-то. Посмотрела на номер.
Убрала телефон.
Взяла хлеб. Пошла к кассе.
У кассы она снова достала телефон. Нашла номер сестры. Набрала.
Гудок. Второй.
– Ир? – удивлённо. – Привет. Всё нормально?
– Нормально, – сказала Ирина. – Просто позвонила. Как вы там?
Сестра помолчала секунду – удивлённая пауза человека который не ожидал.
– Хорошо. Дашка приболела немного, ничего серьёзного. Ты бы посмотрела, если не сложно.
– Приеду в воскресенье, – сказала Ирина.
– Правда?
– Правда.
Касса пикнула. Ирина убрала телефон, достала карту. Кассирша смотрела на неё – молодая, в красном фартуке, ждала.
– Извините, – сказала Ирина.
Она оплатила. Забрала пакет. Вышла на улицу.
Ноябрь, темно, пахло мокрым асфальтом и чем-то горелым издалека. Она шла к машине и думала о Дашке – племяннице, восемь лет, рыжая, очень смешно чихает. Давно не видела её.
Чьи вы.
Она подумала – ничья, это правда. И одновременно – есть Дашка. Есть сестра. Есть поликлиника, где её ждут каждый день.
Это не то же самое. Она знала что не то же самое.
Но это тоже было что-то.
Она села в машину. Включила двигатель. Прогревала его, смотрела как запотевает лобовое стекло изнутри, потом как проясняется от обдува.
Артём сейчас едет домой. Мама везёт его на заднем сиденье, он смотрит в окно на огни. Горло болит, но терпимо – тёплый сок поможет или нет, это отдельный вопрос.
Ирина тронула машину.
В воскресенье она поедет к сестре.
КОНЕЦ
Спасибо, что дочитали до конца!
Буду рада вашим лайкам 👍, комментариям ✍️ и размышлениям.
Рекомендую рассказы и ПОДБОРКИ: