Она наливала ему суп в мою любимую тарелку с отколотым краем, а я стоял в темном коридоре и думал: интересно, они уже выбрали, в каком гробу меня будут хоронить?
Месяц назад Ритка ревела на кухне, размазывая дешевую тушь по щекам. Говорила, троюродный брат из Сызрани приехал, работу ищет, жить негде.
Я тогда только со смены на заводе пришел. Устал как собака. Кивнул. Пусть живет. Жалко, что ли? Квартира трехкомнатная, от бабки досталась. Места хватит.
Звали «братика» Максим. Щуплый, глазки бегают, на шее серебряная цепь толщиной с палец.
Он сразу занял зал. Раскидал свои шмотки, оккупировал телевизор. Вечерами там вечно орал Каневский из «Следствие вели», а на журнальном столике копились пустые пластиковые баклажки из-под «Охоты Крепкой».
Я работал по двенадцать часов. Ритка порхала по дому. Вдруг начала краситься перед тем, как идти варить макароны.
Сначала я закрывал глаза. Думал, ну, женщина же, хочет перед родственником лицом в грязь не ударить.
А потом начались мелочи.
Сначала я не нашел свою бритву. Она лежала на раковине, мокрая, с чужими черными волосками. Потом из шкафчика в ванной пропал мой одеколон.
Но последней каплей стал вечер четверга. Я вернулся раньше обычного. Замок заедало, я ковырялся ключом минут пять.
Когда зашел, Максим сидел на табуретке, а Ритка стояла рядом. Лицо красное, дышит тяжело. Сказала, что плиту чистила.
Только клеенка на столе, та самая, с выцветшими подсолнухами, была сдвинута. И на полу валялась пуговица от ее халата.
Скулы свело так, что зубы заскрипели. Кулаки зачесались до одури. Но я промолчал. Прошел в комнату. Решил ждать.
Ждать пришлось недолго.
В ночь с пятницы на субботу я проснулся от сушняка. Пошел на кухню попить воды. В коридоре пахло пережаренным луком и еще чем-то сладковатым, приторным.
Дверь на кухню была прикрыта. Оттуда доносился шепот.
— …он в понедельник опять наверх полезет, я там кое-что сделал… если дернется резко — мало не покажется, — это был голос «братика».
— А если не получится? — Ритка шипела, как змея.
— Не переживай. После понедельника ему уже будет не до работы.
У меня внутри все оборвалось. Кровь ударила в уши набатом.
Они не просто спали на моем диване. Они меня хоронили.
— Страховка на три миллиона, — сладко протянула моя жена. — Как раз на тушку в Подмосковье хватит. Потерпи, котик. Пару дней осталось.
Я тихо вернулся в спальню. Лег в кровать. Смотрел в потолок до самого утра. Ни слезинки. Никакой жалости. Только холодный, расчетливый план.
Они думали, что я лох. Обычный заводской работяга, у которого вместо мозгов солидол.
Утром я встал, кряхтя и держась за поясницу.
— Что такое, Сереженька? — Ритка захлопала ресницами.
— Спину сорвал. Вступило так, что разогнуться не могу.
Я достал из аптечки мазь, завонял на всю квартиру камфорой. Лег на диван.
— Слушай, Макс, — позвал я «братца», который как раз хлебал чай на кухне. — У меня сегодня смена. А там инспекция по технике безопасности приехала. Начальник цеха убьет, если я не выйду. Подменишь?
Максим поперхнулся.
— Как я подменю? У меня пропуска нет!
— Я бригадиру позвоню, он тебя по моему проведет. Тебе даже делать ничего не надо. Просто постой у станка в спецовке, пока комиссия ходит. Три косаря заплачу за день.
Глаза у него загорелись. Три тысячи за просто так. Плюс, он, видимо, решил, что это отличный шанс проверить свою работу с гайкой.
— Ладно, выручу, — небрежно бросил он.
Он ушел. Ритка ускакала в магазин, напевая себе под нос какую-то попсу.
Я встал с дивана. Спина, естественно, не болела.
Я достал из ящика стола плотный лист бумаги. Это был черновик моего завещания. Я составил его еще год назад, когда начались проблемы с сердцем, но так и не заверил у нотариуса.
Я положил его на кухонный стол. На самое видное место. Прямо поверх выцветших подсолнухов.
Там черным по белому было написано: в случае моей смерти квартира переходит государству, а все накопления и страховые выплаты отправляются в фонд помощи бездомным животным «Верный пес».
Супруге Маргарите не достается ни копейки.
Ритка вернулась через час. Я лежал в комнате и слушал, как шуршат пакеты.
Потом шуршание стихло.
Наступила мертвая тишина. Я физически чувствовал, как у нее в голове скрипят шестеренки.
Раздался звон разбитой кружки.
Она влетела в комнату белая как мел. В руках тряслась бумага.
— Это... это что?! — голос сорвался на визг.
— А, это? — я лениво потянулся. — Завещание. Вчера к нотариусу ходил. Заверил. Мало ли что на заводе случится. Профессия опасная. Зато собачкам помогу.
Ритку затрясло. Она хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Три миллиона, ради которых они решили избавиться от меня, только что уплыли в фонд к дворняжкам.
— Ты... ты больной! — выплюнула она.
— Я живой, Рита. Пока еще живой.
Она выскочила в коридор, схватила телефон. Дрожащими пальцами начала набирать номер.
— Макс! Макс, беги оттуда! Слышишь?!
Но Макс не отвечал.
Он прибежал через два часа. Ввалился в квартиру потный, в грязной чужой спецовке. Глаза бешеные.
— Ты! — он с порога бросился на Ритку. Сорвался на нее с криком, она едва удержалась на ногах. — Вы меня подставили!
Я вышел в коридор, прислонился к косяку. Наблюдать за этим было лучше любого сериала.
— Что случилось, братик? — усмехнулся я.
Макс тяжело дышал, размазывая мазут по лицу.
— Там проверка пришла! Инспекция! А там какая-то чертовщина с оборудованием! Трос болтается! Комиссия чуть не поседела! Бригадир орать начал, кто последний туда лазил. А я там стою, как дебил!
— И что? — невинно спросил я.
— Что?! Они ментов вызвали! ЧП на производстве! Попытка саботажа! Я еле сбежал через задние ворота, пока они протокол составляли!
Он повернулся к Ритке.
— Это ты все придумала! «Давай рискнем, никто не узнает!» Я из-за тебя под статью пойду!
— Я?! Да это ты сам предложил! — Ритка вцепилась ему в лицо ногтями. — Три миллиона хотел?! Ничего мы не получим! Он все псинам отписал!
Они катались по полу в тесном коридоре. Рвали друг на друге одежду. Макс орал матом, Ритка визжала и царапалась.
Все их великое чувство, вся их страсть разбилась о бумажку с названием собачьего приюта и угрозу реального срока.
Я смотрел на них сверху вниз. Ни злости. Ни обиды. Только брезгливость. Как будто тараканы на линолеуме сцепились из-за крошки хлеба.
— Значит так, — я сказал это негромко, но они тут же замерли. — У вас ровно пять минут, чтобы собрать манатки и свалить из моей квартиры.
— Сережа, ты не понимаешь... — заныла Ритка, пытаясь подползти к моим ногам.
— Четыре минуты. Иначе я звоню бригадиру и говорю, куда сбежал твой «братик».
Макс подорвался первым. Схватил свою куртку, запихнул ноги в кроссовки, даже шнурки завязывать не стал. Вылетел за дверь, не оглядываясь. Любовь кончилась, началась паника.
Ритка ревела в голос. Кидала в сумку какие-то платья, косметику. Ту самую дешевую тушь.
— Куда я пойду? — всхлипывала она. — У меня никого нет!
— В Сызрань поезжай. К родственникам, — я открыл перед ней входную дверь.
Она вышла в подъезд в одном легком плаще. Я захлопнул дверь. Повернул ключ на два оборота.
Вечером я узнал от мужиков с завода, что Макса приняли прямо на вокзале. Он пытался уехать в область, но бригадир успел передать его приметы охране. Теперь ему светит реальный срок за умышленную порчу производственного оборудования с угрозой для жизни сотрудников.
Ритка живет у какой-то подруги на окраине. Звонила пару раз, плакала в трубку, просила прощения. Говорила, что бес попутал. Я молча кинул номер в черный список.
Я сижу один в пустой квартире. Пью холодное пиво. Смотрю на эту дурацкую клеенку с подсолнухами.
Многие мужики на моем месте просто набили бы морду обоим. Выгнали бы с криками. Кто-то подал бы на развод и стал делить ложки.
А я неделю слушал, как они обсуждают мою смерть, улыбался им за завтраком и хладнокровно планировал, как сделать так, чтобы они сами разрушили всё, ради чего это затеяли. И сами сожрали друг друга.
И знаете что? Легче не стало. Просто исчезло ощущение, что у меня за спиной кто-то стоит с ножом.
А вы бы смогли просто отпустить людей, которые уже мысленно вас похоронили?