Весной просыпаются не только растения, но и желание скачать приложение для знакомств. И это желание так же опасно, как аллергия на берёзу.
Я сидела на подоконнике, вдыхала запах сирени из открытой форточки и листала ленту. Солнце светило. Птицы орали так, будто им платят за децибелы. И я подумала: «А почему бы и нет?»
Тридцать четыре года. Волосы в пучке. Книжный шкаф ломится от непрочитанного. Кошка есть. Мужчины? Ну, были когда-то.
Я нажала «лайк». Он тоже. И вот это вся «взаимная симпатия» случилась за три секунды. Тогда я ещё не знала, что эти три секунды будут самыми хорошими в наших отношениях.
Но я забегаю вперёд.
Перед первым свиданием я полчаса перебирала книги на полке. Не могла выбрать. Чехов – это солидно. Набоков – тонко, но для второго свидания. Достоевский – сразу понятно, что у тебя проблемы. Сельма Лагерлёф – слишком интеллигентно для кафе с пиццей.
В итоге взяла Чехова. «Даму с собачкой». Для храбрости. Положила в сумку так, чтобы корешок торчал. Пусть видит: я читающая, я серьёзная, я не пришла сюда слушать про твою машину.
Дима ждал меня у входа в кофейню. Высокий, худой, нос картошкой. Улыбнулся. Я улыбнулась.
– Привет, – сказал он.
Я не услышала. Совсем. Было ощущение, что он говорит через вату. Или из соседнего помещения.
– Что? – переспросила я.
– Я гово-рю, – он растягивал слова, будто они были из жвачки. – Хо-ро-ша-я по-го-да.
Я наклонилась ближе. Пахло его парфюмом, что-то цветочное, как от бабушкиной подушки.
– Ты вообще говоришь? – спросила я. Не зло. С надеждой, что это просто каприз акустики.
– Гово-рю, – кивнул он. – Я про-сто ти-хий.
– Это диагноз? – спросила я, и мои пальцы сами нащупали в сумке корешок Чехова.
Он не обиделся. Он вообще не понял, что это была шутка.
Мы сели за столик. Я заказала американо. Он тоже. Я спросила, кем работает. Он ответил, я опять не расслышала. Я спросила про хобби. Он сказал: «Книги». У меня забилось сердце. Потом он добавил: «Слушаю в машине, когда в пробках». И сердце остановилось.
Через сорок минут я допила кофе, заплатила за себя и ушла. Дима что-то сказал мне вслед. Я не расслышала. И уже не хотела.
Дома я вытерла кота влажной салфеткой – он почему-то был в муке – и села на диван.
«Ну, бывает, – подумала я. – Молчаливые люди тоже люди. Может, следующий будет громче».
И согласилась на второе свидание.
С другим.
Его звали Серёжа. Тридцать пять лет, плотный, борода, очки. На фото он держал книгу. Не важно, какую. Главное – держал. Я подумала: «О, этот читает».
Чехова в этот раз не взяла. Не хотела светить одним и тем же. Выбрала Набокова. «Камеру обскуру». Тонко, интеллектуально, для тех, кто понимает.
Мы встретились в пиццерии. Запах теста и сыра ударил в нос, как только я открыла дверь. Серёжа уже сидел за столиком. Перед ним лежала раскрытая книга, его собственная. Я сразу поняла это по тому, как он её погладил: собственники так гладят недвижимость, а не чужие романы.
– Ты читаешь? – спросила я, садясь.
– Пишу, – поправил он меня. Громко. С вызовом. Весь зал обернулся. – Я поэт.
Я сжала салфетку под столом. Она помялась и порвалась.
– О, – сказала я. – Здорово.
– Хочешь послушать? – он уже открывал книгу на нужной странице. Не спрашивал. Просто начал.
«Осень плакала в моих ладонях,
Ветер рвал последние мечты…»
Я не выдержала. Достала Набокова из сумки. Сунула под стол. Как будто он мог меня защитить. Но он просто лежал у меня на коленях, твёрдый и молчаливый, как спасательный круг, который не спасает.
«Луна, как блюдце, полное тоски,
Смотрела на пустые этажи…»
Я посмотрела на свои часы. На стену. На пиццу, которую принесли и которая стыла, потому что Серёжа не отрывался от поэзии. Пахло сыром и разочарованием.
– Экспромт, – сказал он, закончив. – Я сейчас сочинил.
Нет, ты сочинил это дома. И репетировал перед зеркалом. И накормил кота, чтобы он не мяукал, пока ты тренируешься.
Я заплатила за свою половину пиццы. Набоков всё ещё был у меня под столом. Я чувствовала его обложку пальцами. Гладкая. Холодная. И единственная разумная компания в этом заведении.
– Созвонимся, – сказал Серёжа, когда я вставала.
Я улыбнулась. И не ответила.
Дома я открыла книгу. Чехов, как оказалось, остался лежать на тумбочке с прошлого раза. Я его даже не разворачивала. Закладка в виде кота-магнита так и торчала на двадцать третьей странице. Подарок одного из бывших. Про иронию судьбы он не слышал. Но кот был милый.
Кошка сидела на моих коленях и требовала внимания.
– Почему? – спросила я у неё. – Почему они все странные?
Кошка промолчала. Умное животное.
На следующее утро я проснулась и поняла: я не сдамся. Весна. Сирень цветёт. Где-то есть нормальный мужчина, который умеет разговаривать нормальной громкостью, не пишет стихов про блюдца и не хлюпает супом.
Я думала: проблема не во мне. Проблема в них.
Я ошибалась.
Третье свидание. Антон. Тридцать два года. На фото – улыбка и море. В анкете – «люблю читать». Я повелась. Как в прошлый раз. Как в позапрошлый.
Чехова брать не стала. Взяла Замятина. «Мы». Для контраста. Пусть знает: моя любовь к классике не исключает любви к антиутопиям. Я разносторонняя.
Ресторан с супами. Едва я села, в ноздри полез тёплый, наваристый дух бульона. Кто-то за соседним столиком уже хлебал вовсю.
Я положила книгу на край стола. Красиво. Интеллигентно. Я гордилась собой.
Антону принесли суп. Густой. С хлебом.
– А ты что будешь? – спросил он, жуя жвачку.
– То же, – сказала я. И полезла в сумку за телефоном. Она стояла на полу у ног, пришлось наклониться. Я потянулась и рукавом кофты зацепила книгу.
Она съехала с края стола. Я попыталась поймать, не успела. Замятин перевернулся в воздухе, шлёпнулся обложкой вниз.
Прямо в его тарелку.
Три секунды мы смотрели на неё. Замятин плавал между кусочками моркови и картошки. Обложка темнела на глазах. Страницы впитывали бульон, как губка.
– Ой, – сказал Антон. И засмеялся.
Я не смеялась.
Я достала книгу из супа. Держала её, как мёртвого котёнка. Жидкость стекала с корешка. В книжном магазине мне бы запретили туда входить после такого.
– А ты что, книжек начиталась? – спросил Антон. И хлюпнул супом.
Я сидела. С книгой в руках. С мокрой, пахнущей говяжьим бульоном «Мы» Замятина. Полностью испорченной.
Я заплатила. За свой суп, который так и не попробовала. За его суп, потому что он забыл кошелёк. За книгу, которую теперь не отмоешь. И пошла домой.
Дома я положила Замятина на батарею. Кот пришёл понюхать. Фыркнул и ушёл. Правильно. Никто не хочет иметь дело с говяжьей антиутопией.
Я села на пол, прямо посреди кухни. Обняла колени. И вдруг засмеялась.
Потому что это было смешно.
Я с книгой ходила на свидания, как с талисманом. Думала, что Чехов меня защитит. Что Набоков подчеркнёт мою тонкую душевную организацию. Что Замятин не даст упасть лицом в грязь.
А они падали. В суп. В кофе. В мои же ожидания.
Я думала: «Если мужчина не читал Чехова – это диагноз».
А потом поняла: диагноз – это я с моими списками требований. С закладкой-котом. С привычкой сравнивать живых людей с бумажными героями, у которых за плечами сто лет литературной критики и редактура.
Разве Печорин хлюпал бы супом? Нет. Но Печорина придумали. И он никогда не забудет кошелёк. Потому что у него нет кошелька. У него сюжет.
А живые люди есть. И они чавкают. И говорят шёпотом. И пишут плохие стихи. И это не лечится книгой в сумке.
Я посмотрела на Замятина. Он сох на батарее. Страницы покоробились. Запах бульона выветрился, но не до конца. Кажется, я теперь всегда буду вспоминать третье свидание, когда открою книгу на пятой странице.
Весна закончилась. Сирень отцвела. Приложение для знакомств я удалила. Кошка по-прежнему сидит на коленях.
На прошлых выходных я пошла в книжный. Запах бумаги и кофе лучше любых духов. Я стояла у полки, перебирала корешки. Новые книги пахли типографской краской и обещаниями.
Я выбрала одну. Не Чехова. Другую. Просто потому, что захотелось.
Дома я села в кресло, открыла первую страницу и провела пальцем по гладкому, чуть шершавому листу.
Никто не спросил, с кем я встречаюсь. Никто не ревновал к литературе. Никто не читал стихи вслух.
Было тихо, спокойно и хорошо.
И я подумала: может, быть одной – это не диагноз. Может, это просто выбор.
Книги не требуют объяснений, где ты была. Они не обижаются, если ты закрыла их на середине. Они не хлюпают супом.
И никогда, слышите, никогда не забывают кошелёк.
Я открыла новую книгу на первой странице. Кот улёгся на моих ногах. За окном уже шёл дождь, но мне было тепло.