Татьяна вытаскивает из духовки пирог с курицей, обжигает запястье о край противня и шипит сквозь зубы. На столе — открытое просекко, торт «Прага» из «Азбуки» за тысячу двести девяносто, две вилки, четыре тарелки. Кирилл с Алиной должны быть с минуты на минуту, и от слова «новости», которое сын произнёс в трубку, у неё с утра шумит в висках сильнее, чем от пропущенного Лозапа.
— Тань, ты дыши, — Игорь заглядывает на кухню, поправляет рубашку. — Чего ты прыгаешь, как первый раз гостей принимаешь.
— Игорь, ну а вдруг про пол скажут?
— Ну скажут и скажут. Ты пирог-то не урони.
Она ставит пирог на доску, смотрит на него и думает: розовое или голубое. Шесть лет они с Игорем копили — четырьмя десятками каждый месяц, отказываясь то от Турции, то от новой посудомойки. И вот наконец — март, бронь в ЖК «Морская симфония», студия на двадцать восемь метров, балкон в сосны, и от моря пешком семь минут. В прошлое воскресенье муж разложил на этой же кухне распечатки, провёл пальцем по плану и сказал:
— Знаешь, Тань, я в эти выходные подумал — а ведь мы можем. Реально можем.
И впервые за бог знает сколько лет она зашла в «Золотое яблоко» и купила крем за четыре двести. Не за восемьсот, как обычно. За четыре двести. Положила в сумку и шла до метро с ощущением, что в этой сумке лежит вся её следующая жизнь.
Звонок в дверь. Алина — в кашемировом джемпере, живот уже круглый под ним, на запястье — что-то блестящее, чего раньше не было. Кирилл целует мать в щёку и сразу проходит к столу.
— Ой, какой пирожище, — Алина садится, расправляет джемпер. — Татьяна Сергеевна, я только маленький, у меня изжога с утра.
— Я тебе курицы без теста положу, — Татьяна суетится. — Кирюш, тебе с краешка?
— Мам, садись уже. Поговорим.
Она садится. Игорь разливает просекко, Алине — морс из холодильника. Первые десять минут — про погоду, про мамину сиделку в Рязани, про то, что у Кирилла на работе повышение «в перспективе». Татьяна ест и почти не чувствует вкуса. Ждёт.
Кирилл откладывает вилку. Прокашливается.
— Мам, пап. У нас новости.
— Ну, — Игорь подаётся вперёд.
— Мы решили брать ипотеку. Трёшку, в Новой Москве. Двенадцать восемьсот.
Татьяна моргает. Алина с интересом смотрит в потолок.
— Первый взнос нужен три с половиной. У нас полтора есть. Остальные два миллиона... мы рассчитываем на вас.
Тишина. На холодильнике гудит компрессор. Игорь смотрит в тарелку, очень внимательно, как будто там что-то написано.
— И ещё, — Алина откладывает салфетку. — Я после родов хочу через четыре месяца к блогу вернуться. Мне нужно будет, чтобы вы, Татьяна Сергеевна, с малышом сидели. Не полный день, часов пять-шесть.
Татьяна слышит свой голос откуда-то сбоку:
— Кирюш... у нас же план. Мы квартиру у моря в марте...
— Мам, ну подождёт ваше море. У вас внук скоро. Это же ваш внук. Вы что, на квартиру для отдыха предпочтёте, а не на нормальное жильё для него?
— Сын, — Игорь поднимает глаза, — у нас правда расчёты. Мы шесть лет...
— Пап. Серьёзно. Вы трёшку вашу как получили? Бабушка отписала, считай даром. Вам легко досталось. А мы с Алиной по семьдесят пять тысяч в месяц в трубу пускаем.
Татьяна чувствует, как в скулах что-то твердеет. Бабушка Нина. Двадцать два года она бегала к ней через всю Москву с авоськами, выносила утку, в девяностых стояла за инсулином по три часа. Четырнадцать лет они с Игорем в этих стенах сами всё переделывали — потолки шпаклевали, обои клеили в две руки, плитку в ванной Игорь укладывал по выходным после смены, она подавала. Даром.
— Кирилл, — она кладёт вилку, — мы за этой квартирой...
— Татьяна Сергеевна, — Алина наклоняется через стол, и улыбки больше нет, — ну если честно. Я этой позиции не понимаю. Мои родители в Воронеже на пенсии по двадцать две тысячи — и то предложили мебель купить, когда узнали. А у вас двести семьдесят пять на двоих, я знаю, Кирилл говорил. Вы не можете два миллиона дать своему ребёнку и единственному внуку?
— Алина...
— Что вы вообще тогда родителями называетесь? Мне просто как женщине обидно за Кирилла.
Татьяна смотрит на невестку. На её джемпер, на блестящее на запястье, на круглый живот.
— И вы поймите, — Алина кладёт руку на этот живот, — я не для себя прошу. Я вашего внука ношу.
Игорь молчит. Татьяна смотрит на мужа и понимает, что он сейчас будет молчать, что бы ни произошло.
— Мы подумаем, — говорит она и встаёт за чайником. — Я заварю.
Уходят они в восьмом часу. Алина в коридоре обнимает Татьяну, прижимается животом. От её духов кружится голова.
— Татьяна Сергеевна, вы только не тяните. Нам застройщик дал срок до конца марта.
Дверь закрывается. Игорь идёт мыть посуду. Татьяна берёт полотенце.
— Тань... ну может... ну он же наш сын.
— Игорь. У нас миллион двести. Все.
— Ну дачу продадим, дадим. Свою попозже...
— Попозже — это когда? Тебе шестьдесят, мне пятьдесят восемь. Когда «попозже»?
— Тань, ну это же Кирилл. Внук будет.
— А мы кто?
Он молчит, шваркает губкой по тарелке. Татьяна вытирает блюдце, ставит, берёт следующее. Руки делают сами. В голове — Алинина рука на животе и слово «называетесь».
— Игорь.
— А?
— Помнишь, как мы в две тысячи девятнадцатом Кириллу на машину четыреста тысяч дали? «Верну через год».
— Тань, не надо сейчас.
— Не вернул же.
— Тань.
Она уходит в ванную, открывает воду на полную, чтобы не было слышно. В четыре утра встаёт, идёт на кухню, открывает ноутбук. Excel — пять листов, по месяцам, шесть лет назад заведённый. Дивноморск, Дивноморск, Дивноморск. Закрывает. Сидит до шести, пока не светает.
Понедельник, обед. Татьяна спускается с термосом во двор, на ту самую лавочку у клумбы, где курят айтишники из соседнего бизнес-центра. Сегодня их нет — холодно ещё. Набирает Ларису в Рязани.
— Лар. Привет.
— Ой, Тань, я как раз с приёма. Что у тебя?
Она рассказывает. Медленно, два раза сбиваясь. Лариса слушает, не перебивает. Потом, после паузы:
— Тань. Помнишь, как мы маме памятник в одиннадцатом ставили? Сами. Я Кирюхе тогда звонила — у него сессия была, не приехал.
— Лар, ну он студент был.
— Студент. А в девятнадцатом, когда ты ему на машину четыреста?
— Ну отдаст когда-нибудь.
— Танюш. Ты что себе оставишь? Вот ответь мне как сестре. Ты в пятьдесят восемь — ты что себе оставишь?
Татьяна молчит. На клумбе пробивается какая-то ранняя зелень, серая ещё, но уже не земля.
— Я с Игорем поговорю.
— Поговори. И ещё. К Верке зайди. К соседке. У неё та же история была, помнишь, ты рассказывала.
— Помню.
Вечером она звонит в дверь Веры Николаевны. Та открывает в халате, с мокрыми волосами — только из душа.
— Танюша, заходи. Я как раз чайник. Что у тебя на лице такое?
Кухня у Веры маленькая, увешана магнитиками — Геленджик, Анапа, Сочи. Лимон порезан тонко. Татьяна рассказывает второй раз за день, и второй раз — слова идут с трудом.
Вера слушает, мешает ложечкой, не перебивает. Потом говорит, ровно:
— Я Сашке своему в двадцать втором отказала. Миллион восемьсот на бизнес просил. Какой-то склад автозапчастей. Я сказала — нет.
— И?
— Полгода не звонил. Полгода, Танюш. Я думала — всё, потеряла. Потом начал. Сейчас раз в месяц приезжает с Машкой и Тимошкой. Холодно, не как раньше. Не обнимаю их я уже так.
— Вер, я так не смогу.
— А ты смоги. — Вера ставит чашку. — Я в Анапе с июня по сентябрь. У меня домишко, шесть соток, абрикос растёт. Тёмка ко мне в прошлом году приезжал на две недели — понравилось ему. Танюш. Дети — они потом возвращаются. Когда у тебя есть, куда их позвать.
Татьяна вытирает глаза салфеткой.
— А если не вернутся?
— Тогда у тебя хотя бы абрикос будет.
Домой она приходит в десятом часу. Игорь сидит перед телевизором, идёт какая-то рыбалка. Она садится рядом, не на свой край дивана, а ближе.
— Игорь.
— М?
— Мы не для них рожали.
Он поворачивает голову. Выключает звук.
— Мы рожали, потому что сами хотели. И мы Кириллу всё дали — институт, машину, свадьбу, ремонт ему два года назад. Он взрослый мужик. Он сам с Алиной решил ребёнка, не спросив, потянут ли. Это их выбор. Не наш долг.
Игорь долго молчит. Смотрит в немой экран, где мужик в болотниках вытаскивает щуку.
— Тань. Прости меня за субботу.
— За что?
— Что молчал. Я как пацан себя чувствовал. Сидит сын, требует — и я как будто опять должен.
— Ты ему ничего не должен.
— Знаю.
Она кладёт голову ему на плечо. От него пахнет шампунем и немного машинным маслом — он что-то крутил в гараже после работы.
— Игорь. Звоним завтра.
— Звоним.
Вторник, девять вечера. Громкая связь. Игорь сидит напротив, у него на коленях лежит блокнот, в котором он записывал расчёты по Дивноморску ещё в двадцать четвёртом.
— Алло, мам?
— Кирюш. Мы с папой подумали.
— Так. — Голос ровный, готовый.
— Денег на ваш первый взнос мы не дадим. Ни двух миллионов, ни одного. Мы покупаем студию в Дивноморске в марте, как и планировали.
Пауза. Татьяна слышит, как у сына в фоне работает телевизор, как Алина что-то говорит на заднем плане, неразборчиво.
— Мама. Ты серьёзно.
— Серьёзно. И ещё, Кирюш. С ребёнком сидеть я не буду по пять-шесть часов. Я работаю. На внука я приду в гости, погулять с коляской в выходные — с удовольствием. Сидеть как няня — нет.
— Мама, ты эгоистка. Ты понимаешь?
Татьяна делает вдох. Игорь смотрит на неё и кивает — еле заметно.
— Кирилл. Я тридцать один год была матерью. Я двадцать два года ходила к бабушке Нине с авоськами. Я в девяносто шестом ничего «даром» не получила — мы с твоим отцом в этой квартире четырнадцать лет своими руками всё переделывали. Если право пожить для себя в пятьдесят восемь — это эгоизм, то да, я эгоистка. Свыкайся.
— Я перезвоню.
Гудки.
Игорь откладывает блокнот. Татьяна сидит, держа телефон обеими руками, и не может отпустить.
— Всё, — говорит Игорь. — Всё, Тань. Молодец.
— Я не молодец.
— Молодец.
Три недели. Кирилл не звонит. На седьмой день Татьяна заходит в Алинин блог — посмотреть, как там. Закреплённый ролик: Алина с животом, на фоне белой стены, смотрит в камеру и говорит: «Когда близкие предают — самое больное. Когда люди, которых ты считала родными, в самый важный момент выбирают себя. Я молчу. Просто молчу. И благодарю Бога, что у меня есть Кирилл и наш малыш». Три тысячи лайков. В комментариях: «Держись, солнце», «у меня свекровь такая же», «бабки совсем оборзели».
Татьяна закрывает приложение. Идёт умываться. Лицо в зеркале — обычное, со складкой у губ. Не предательское. Не оборзевшее.
В пятницу они с Игорем садятся в Skoda и едут в Дивноморск. Двое суток на машине, ночёвка в Воронеже в гостинице за две девятьсот. В офисе застройщика Татьяна расписывается, рука немного дрожит, но не от страха — от того, что вот, оказывается, как пишется на бумаге собственная жизнь. Первый взнос — миллион пятьсот. ДДУ. Срок сдачи — уже сдан, ключи через две недели после регистрации.
На обратном пути Игорь молчит, едет. Татьяна смотрит на трассу. Радости нет. Есть тяжесть и ещё что-то ровное, как будто внутри встал на место какой-то винтик, который болтался годами.
В мае приходит сообщение. Без обращения, без «мам», без знаков препинания:
«родился алина в роддоме 4 мальчик 3450»
Татьяна показывает Игорю. Игорь читает, выдыхает.
— Поехали.
В «Детском мире» она покупает коробку — комбинезон, шапочка, конверт на выписку, четырнадцать восемьсот. На кассе мнётся, потом докладывает ещё погремушку. Получается пятнадцать триста.
В роддоме их встречает Кирилл в коридоре. Постаревший лицом, небритый.
— Привет.
— Привет, сын.
Алина в палате одна — соседку выписали. Малыш в кювезе сбоку, спит. Лицо красное, сморщенное, как у всех новорождённых. Татьяна стоит над ним и пытается почувствовать что-то большое. Чувствует тихое и тёплое — но не оглушительное. Как будто это чей-то ребёнок, к которому она зашла в гости.
— Поздравляем, — говорит Игорь и кладёт коробку на тумбочку.
— Спасибо, — Алина не смотрит.
Пятнадцать минут. Татьяна гладит малыша по щеке мизинцем — тёплая, шершавая. Спрашивает, как зовут. Кирилл говорит: Артём. Татьяна кивает.
В коридоре Кирилл провожает их до лифта.
— Мам.
— Да.
— Я понял.
— Что ты понял, Кирюш?
— Что... ну. Что я был... — он не договаривает. Смотрит в пол. — Я позвоню.
— Позвони.
Лифт идёт вниз. Игорь молчит. Татьяна тоже.
— Тяжело? — спрашивает он на улице.
— Тяжело.
— А правильно?
— Не знаю. Тяжело и не знаю.
На следующий день, в шесть утра, они выезжают из Москвы. Багажник — две большие клетчатые сумки и одна маленькая, спортивная. В маленькой — её сарафан из «Лайм», три девятьсот девяносто, лимонно-жёлтый, который она шесть лет не покупала, потому что куда ей. И крем за четыре двести.
Дивноморск встречает запахом сосен и чем-то ещё — солёным и крупным, чего в Москве не бывает. Студия пустая, на полу — строительная плёнка, на кухне — коробка с чайником, который они привезли из дома, старый, белый, с отколотым носиком.
Игорь распаковывает. Татьяна выходит на балкон. Сосны качаются, между ними — узкая синяя полоса, и над ней — небо. Звонит телефон. Кирилл.
Она смотрит на экран. Делает вдох — глубокий, до низа лёгких. Берёт.
— Да, Кирюш.
— Мам. Как вы там?
— Хорошо. У нас есть, куда тебя позвать. Когда захочешь.
Молчание. Потом:
— Спасибо.
Она кладёт трубку. Возвращается в комнату. Игорь возится с чайником, ищет розетку. Татьяна нагибается, расстёгивает маленькую сумку, достаёт сарафан. Расправляет на руке. Идёт в ванную, переодевается. Сарафан садится по фигуре, не жмёт. Она выходит. Игорь оборачивается.
— Ого.
— Что — ого?
— Жёлтое тебе.
Татьяна надевает босоножки, берёт ключи и идёт к двери.
— Ты куда?
— До моря. Семь минут.