Катя только-только закрыла за собой калитку, и Ленин голос ударил её в спину — чётко, спокойно, без сомнений в том, что слышно за десять метров:
— Ну вот, наша деревенщина наконец-то соизволила.
Лена не повернулась. Сидела за столом под старой яблоней, в светлой рубашке с засученными рукавами, и крутила в пальцах телефон. Вокруг неё за столом — три подруги: одна крупная, в очках; одна тонкая, с волосами цвета некрепкого чая; третья сидела чуть в стороне, в простом сером кардигане. Стол накрыт по-Лениному: льняная скатерть, керамика «как из Прованса», сырная нарезка, оливки в плошечке, графин с лимонадом и мятой.
Катя поставила свою сумку — холщовую, тяжёлую — на нижнюю ступеньку крыльца. Вытерла ладони о подол льняного платья. Платье было мамино, перешитое весной. Из хороших коробок Лена ничего сестре не оставила: украшения и зимний кашемир увезла в Москву ещё в первую неделю после похорон. Ладони Катины за зиму отошли немного, но к маю опять загрубели — копка, рассада, теплица. Этих рук Лена никогда не видела.
— Здрасьте, — Катя кивнула подругам и шагнула под яблоню. — Лен, я тебе варенье привезла, мёд от Володи и огурцы.
— Лимузин подкатил, — Лена наконец повернулась. — Девочки, моя младшая, знакомьтесь. Логопед в районной поликлинике. Поднимает с колен заикающихся детей. Не смогли её в Москву вытянуть, два года на меня обижается.
— Я не обижаюсь, — Катя подвинула стул, села с краю.
— Ну да, ну да. Просто на маминых сорока днях у тебя не хватило сил доехать до Москвы. И на дне рождения у Полины.
Катя посмотрела на сестру. Сестра выдержала — Лена умела не моргать.
— Лен, я к маме на сорок дней не доехала, потому что я её хоронила за неделю до этого в Семёнове. Одна. Ты улетала в Тиволи на следующий день после похорон.
— Кать, — Лена развела руками к подругам, — ну вот. Подковырки.
Подруги переглянулись. Крупная — Вера — налила себе лимонада, чтобы занять руки. Тонкая, Марина, что-то клала и вынимала из чехла телефона.
— Расскажи нам, Кать, как ты в Семёнове своём живёшь, — Лена улыбнулась так, как улыбаются, чтобы было слышно зубы. — Это же экзотика. Вы там сейчас весной картошку сажаете?
— Картошку у меня сосед сажает, — сказала Катя. — Я работаю.
— И сколько за приём, я не помню? Тысячу?
— Восемьсот рублей. В поликлинике, по полису, бесплатно.
— О! — Лена опять обернулась к подругам. — Это, девочки, наш мамин завет. С детей деньги — стыдно. Кать, ты, по факту, в её программе живёшь. Муж сбежал, дочка твоя, Соня, аж в Воронеж упорхнула, лишь бы от твоей скуки подальше. Поликлиника, огород да кошка.
— Кошка у меня одна, и зовут её Сима. А Соня в Воронеже в мединституте на бюджете учится, — ответила Катя ровно.
Вера вежливо хмыкнула. Третья — Ира, в сером кардигане — не засмеялась. Катя на неё посмотрела. Ира смотрела на Катю. Так смотрят, когда что-то не сходится в голове и человек ещё пытается это собрать.
— Так о чём я, — Лена щёлкнула пальцами. — Кать, мы же сегодня собрались по делу. Дача-то у нас не делилась после мамы, в общей долевой. А сейчас Андрюшка наш нашел покупателя на весь участок. Дает пять миллионов. Я тебе бумажки привезла — генеральную доверенность на Андрея и согласие на продажу. Подписываешь, Андрюшка всё оформляет, деньги пилим пополам. Без возни. Покупатель, кстати, сегодня в пять приедет смотреть.
Катя открыла папку. Сверху лежал проект договора. Покупатель — какой-то ИП «Гудков А.С.».
— Лен, тут красная цена три восемьсот, — Катя постучала ногтем по бумаге. — У Сергея Палыча через два дома такой же участок продаётся восемь месяцев. Просит три семьсот. Никто не берёт. А твой Гудков прямо пять миллионов дает? Щедрый какой.
Лена покраснела. Не быстро — а так, как краснеют, когда правду узнают по слогам.
— Кать, не делай мозги. Тебе два с половиной миллиона лишние? Подпиши доверенность, не позорься.
— Я без нотариуса и перевода денег на мой счет ничего не подпишу. И дачу продавать не хочу.
Тут наконец заговорила Ира — третья, тихая, в сером. Голос у неё был обычный, негромкий.
— Катюш, а вы случайно не Тимоху моего вели? Девять лет, кудрявый, тёмненький.
Катя повернулась к ней.
— Тима… Колесников?
— Колесников, — выдохнула Ира.
— Вела. Год вела. В декабре закончили. На районной школе в марте читал «Бородино», ему хлопали.
Ира долгие несколько секунд ничего не делала. Потом провела рукой по лицу.
— Простите, я вас в халатике видела, в очках. В кабинете. А тут в платье, без очков, я не сразу… Я весь год Лене про Тимоху говорила, как мы отчаялись в Москве, как нам на форуме посоветовали районную поликлинику в Семёнове, и какое чудо этот логопед сделал. А Лена ни словом, что это сестра.
Лена быстро подняла бокал, подержала, опустила.
— Девочки, ну что вы прицепились. Семёнов — райцентр, я что, знала, к кому ты там из своего элитного поселка мотаешься? Логопед и логопед.
— Я полтора года тебе про Тимоху говорю, — Ира посмотрела на Лену уже по-другому. — Каждый раз. У моей Кати, Иришка, такие пальцы творят чудеса, моя Катя — золото. Я думала, ты про знакомую, когда про свою сестру Катю рассказывала. А ты мне все лето пела, что она «деревенщина», что у нее привычки старые и характер тяжелый. А ты, оказывается, про мою спасительницу полтора года гадости говорила.
Ира взяла со стола свою сумочку. Плавно, без рывка, как берут, когда внутри уже всё решено.
— Девочки, я поеду. Что-то Тимоха один весь день, переживаю.
— Ир, ну ты только пришла, — Лена попробовала на «обиду».
— Я с дороги уставшая. В другой раз.
— Я Иру до станции подброшу, — встала Марина. Слишком быстро встала, слишком ровно. — Вер, ты с нами?
Вера открыла рот, закрыла, опять открыла:
— Я с вами.
Уже у крыльца Вера остановилась, обернулась к Лене:
— Лен, ты мне в среду перевод сделаешь? Я Сашке за лето уже всё распланировала.
Лена посмотрела на неё. У Лены чуть дрогнула щека.
— Сделаю, Веруш. Я же сказала.
Ира перед калиткой обернулась к Кате:
— Катюш, у меня младшая, Варенька, четыре года. Я к вам в среду подойду в поликлинику. По полису можно?
— Можно, — кивнула Катя. — Я в среду до семи.
— Спасибо, что вы такая.
Машина тронулась. Звук мотора затих за поворотом на трассу.
На участке стало слышно, как в саду гудит шмель. Больше никаких звуков. Лена сидела за столом, не шевелясь.
— В пять часов, — сказала она в пустоту. — В пять часов. Я с шести утра накрывала.
— Я понимаю.
— Ничего ты не понимаешь.
Лена встала, прошлась туда-сюда по плитке у крыльца, опять села. Уставилась в скатерть.
— А она думает, что я тебя стыжусь.
— А ты не стыдишься?
Лена не ответила. Тяжело выдохнула.
— Я не стыжусь. Я… Кать, ты на меня моложе. И умнее. Я в этом и злюсь. У нас в Москве одна знакомая есть, переводчица из Японии, она у Андрюши синхронит. Когда она в комнату заходит, все на нее так смотрят, как сегодня на тебя. Мне всегда обидно. Тебе сорок два, мне сорок семь.
— Перестань играть в детский сад.
Дверь в сени скрипнула. Тихонько вышла Полина — тоненькая девятилетняя девочка в кофте с длинными рукавами. Подошла к крыльцу, постояла.
— П-привет, — сказала она.
— Привет, Полин. Иди сюда, садись. Я тебе мёд привезла.
Полина прошла мимо матери и села на скамейку рядом с Катей. Лена смотрела куда-то в сирень.
— М-мам говорила, ты н-не приедешь.
— А я приехала.
— Х-хорошо. Хо-ро-шо.
Это была фраза, как у Кати на занятиях. Растянуть, разделить на слоги, проговорить ровно.
— Тёть Кать, — сказала Полина чуть тише, — а у тебя в Семёнове есть такие занятия? Я в шк-коле боюсь отвечать. Мне ставят т-тройки, а я знаю всё.
— Есть, конечно.
— М-мама говорит, у нас в Москве доктор лучше. Но он м-меня боится. Тяжело молчит и записывает.
Катя медленно повернула голову к Лене.
— Полин, — сказала Лена ровным голосом, — иди в дом.
Полина встала. Перед тем как уйти, оставила на скамейке тонкую тетрадку.
— Это мой дневник, тёть Кать. Я в нём пишу, какие слова мне трудно говорить в классе. Можешь посмотреть.
И ушла.
Лена сидела долго.
— Ты у меня дочь сейчас в один присест отняла. Она поедет с тобой. Я знаю.
— Лен, она ребенок, который боится открыть рот в школе. Ты её куда возишь?
— К профессору. Частный приём, двенадцать тысяч занятие.
— И что она у него?
— Молчит. А он говорит — упорствует. Возрастное.
— Это не возрастное. И ты ему не веришь, ты просто деньги носишь, чтобы себе сказать: вот, я водила к дорогому. Но у тебя больше нет денег, правда?
Лена замерла. Потом пододвинула папку с бумагами к Кате.
— Андрей в декабре потерял работу. С марта мы живём в долг. Я подругам говорю: фриланс, проекты. По факту — у меня кредитка на двести тысяч пустая, Верочке сто тысяч должна. А этот Гудков в документах… это Андреев бывший партнер. Андрей ему должен четыре миллиона.
Катя посмотрела на доверенность.
— То есть Гудков не покупает дачу. Вы отдаете ему её за долги.
— Да.
— И если бы я подписала генеральную доверенность на Андрея, вы бы просто переоформили дачу на Гудкова. А мне бы ты сказала, что покупатель кинул? Или что деньги будут позже?
Лена спрятала глаза.
— Я бы тянула время… Кать. Я в отчаянии. Гудков угрожает.
— А Полина почему здесь, а не в Москве?
— В Москве у Андрея сейчас… Гудков там дежурит. Полина у меня здесь с понедельника с соседкой Машей.
— У тебя девятилетний ребенок живет с чужой теткой?
— Маша нормальная! Я ей полторы тысячи в день плачу.
— У тебя долг Маше за неделю. Лен, ты понимаешь, что я сейчас могу с тобой сделать? Поехать в опеку. Девятилетний ребенок брошен на даче с пожилой соседкой. Папу прессуют кредиторы. Мама накрывает на даче подругам, пытаясь обманом забрать долю сестры. Если я сейчас приду в опеку, у тебя изымут дочь.
Лена побелела по краю губ.
— Ты не сделаешь.
— Не сделаю. Но могла бы. А ты со мной как? Ты три года ходишь по маминой даче и говоришь, что сестра — ленивая деревенщина. И маму на кладбище не навещаешь.
Лена закрыла лицо руками и заплакала. Не как жена, не как мать — так плачут маленькие девочки, когда всё сломалось.
Катя налила ей чаю из остывшего чайника. Подвинула чашку.
— Прости меня, — всхлипнула Лена.
— Подпишем у нотариуса в среду, — сказала Катя ровно. — Только не твою доверенность. Я выкуплю твою долю. По справедливой цене — три восемьсот за всю дачу. Я тебе переведу миллион девятьсот. Деньги у меня лежат на вкладе, который я Соне на однушку в Воронеже копила.
— А Соня?
— Соня обойдётся год без однушки. У меня сестра тонет. И племянница заикается. Я не позволю эту дачу отдать бандитам. Тут мама последние свои два лета лежала.
Лена разрыдалась в голос.
— Я тебе всё это вспомню, Катя. Я пойму, что ты сделала, только к лету.
— Не торопись.
В сени высунулась Полина.
— М-мам, можно я с т-тёть Катей п-погуляю?
Лена кивнула, не отнимая рук от заплаканного лица.
Катя встала из-за стола. Подняла свою холщовую сумку. Достала банку мёда, поставила на скамейку рядом с Полининой тетрадкой. Огурцы оставила в сумке — Зое Петровне обещала.
Полина обула кеды. Катя взяла её тетрадку, посмотрела первую страницу, закрыла.
— Полин, — сказала Катя, — в следующую субботу Маша привезет тебя на станцию. До Семёнова сорок минут на электричке. Я тебя встречу. Останешься у меня до воскресенья, будем заниматься. Тетрадку привези.
— Х-хорошо. Хо-ро-шо.
Они вышли за калитку и повернули к реке. А Лена осталась за столом одна, лицом к скатерти, на которой стояли пять чашек, к которым её подруги уже никогда не вернутся.