все главы здесь
Глава 117
НАЧАЛО
Лукерья насмешливо посмотрела на девок и вдруг спросила:
— Ну что, Наська, рожашь? Аль не выходить?
Тут же обратила свой взгляд на Галю:
— А ты, дурында, чевой жа? Аль напужаласи?
Девки сидели ни живы ни мертвы, и как бы даже онемели от неожиданного появления бабки, но больше от твердого осознания того, что Лукерья все знает. И скорее всего уже знала тогда, когда они еще и сами не знали.
Лукерья медленно зашла и взяла один из веников, лежавших тут же, на лавке, выдернула из него ветку и резким движением очистила немногочисленные листочки, потом окунула прут в шайку с водой.
Пальцы у нее работали быстро, будто не старуха она вовсе, а молодая баба при деле.
Вмиг оказавшись около Насти с прытью молодой бабы, она одной рукой схватила Настю сзади за кофту, и Гале показалось, что даже чуть приподняла ее над полом, а другой хлестанула прутом, приговаривая:
— Рожать удумала, стервь, раньша сроку, Господом данным. Так ты у мене чичас и сродишь!
Галя, испугавшись так, как никогда еще в жизни не боялась, хотела бежать куда подальше из бани, но не могла даже двинуться. Ее будто парализовало.
Бабка хлестанула и ее тоже между делом, и тут вдруг у Гали полились слезы и прорезался голос:
— Бабка Лукерья, миленькая. Я не пила, я не пила, — твердила она. — Пощади ты мене!
— А я знай! — отвечала бабка и хлестнула снова и одну, и другую.
— А чевой жа хлещешь мене? — кричала Галя.
Настя же тем временем молчала, стиснув зубы.
— Господь знат, за чевой я тебе хлещу, — отвечала бабка.
И она снова хлестанула по спине Настю, не жалея своих старушечьих сил.
Та вдруг разразилась рыданиями, вывернулась из бабкиных цепких рук и кинулась ей в ноги с криком:
— Прости мене, бабусенька, бес попутал, сделай чевой-нибудь. Я пила.
— Чевой таперича, лихоманкя вертлявыя, ты хошь, чтоба я сделала? — грозно вопрошала бабка и продолжала хлестать прутом туда, куда попадала.
— Бабусенька… Чевой-нибудь сделай… миленькая.
Лукерья вдруг остановилась. Рука с прутом повисла в воздухе, потом медленно опустилась. В бане стало так тихо, что было слышно, как за окном звучит капель.
Настя, всхлипывая, вдруг будто очнулась. Перестала закрываться руками, выпрямилась на коленях и, захлебываясь слезами, заговорила — торопливо, сбивчиво, словно боялась не успеть:
— Бабусенька… прости мене… страшный грех я сотворила… сама не знай, как ума лишиласи… Дура я, дура безмозгла… чевой жа я отвар-то тот выпила… Господя милостивай…
Она билась лбом о пол, причитая, и слова лились из нее, как вода из прорванной кадки.
— Напужаласи я… усего напужаласи… и Степкинова суда, и самой себе… а теперича понимаю — низя так было… ох низя… Грех енто, смертный грех…
Лукерья смотрела на нее сверху вниз долго, не мигая. Потом сказала глухо, без злобы:
— А чевой жа ты, дура такая? Нешто токма таперича понимать вдруг начала грех свой?
Настя яростно закивала:
— Понимай, бабусенька… усе понимай таперича… Да как жа теперича исправить-то? Ить никака молитва не подсобить… поздно ужо… поздно…
И тут бабка вдруг усмехнулась:
— Эх ты, — сказала она негромко. — Не бывать такова у жисти, штоба молитва не подсобила. Не бывать.
Она бросила прут на лавку.
— А ну, марш под образа, обе! — рявкнула так, что девки вздрогнули. — На колени. Грехи свои отмаливать будете. Не мене — Господу.
И в этом крике не было злобы — была власть. Та самая, деревенская, старая, от которой не спорят и не оговаривают.
Галя торопливо поползла к двери, не вставая с колен, перекрестилась дрожащей рукой. Настя же вдруг зарыдала еще пуще прежнего, почти завыла:
— Да как жа, бабусенька… как жа… Ить отвар выпит… роды чичас начнутси у мене… усе ужо решено…
Лукерья наклонилась, заглянула в заплаканные глаза.
— Дура ты бестолковыя, — сказала она уже спокойно, почти устало. — Ить думала, што ты решашь? Нет, милмоя! Не ты! А Господь наш милостивай!
Настя замерла.
— Ты ишо только удумала, а Господь мене шепнул, я ужо траву-то и подменила, — продолжила бабка, понизив голос. — Василиска да росянки чутка, штоба горчило. Для виду. А от их тебе токма польза. Ни родов, ни беды от их не бываеть.
Слова доходили не сразу. Настя смотрела на бабку широко раскрытыми глазами, не смея поверить.
— Ты… ты што ж… — прошептала она.
— А то, — отрезала Лукерья. — Думашь, я слепа да глуха?
Настя быстро завертела головой.
— Думашь, не чую, куда вы обе глядите? — продолжила Лукерья. — Я вас ишо с хаты дедовой видала. И знала, куды дело идеть.
Она выпрямилась, перекрестила Настю.
— Жив ребятенок твой. И быть яму. А вот грех у голове — вот енто беда. Его и отмаливать будяте местя.
Настя вдруг осела на пол и разрыдалась уже иначе — не от ужаса, а от облегчения, такого сильного, что тело совсем не держало. Галя тоже плакала, сидя на полу, прижавшись к стене.
— Ну, — строго сказала Лукерья, — хватить сырость разводить тут мене. Под образа, сказала. И молитеси, пока сердце не оттаеть да не полюбить робят, што унутри ужо с жизнью простилиси. А я тут погляжу покамест, штоба без глупостей у мене.
Бабка погрозила обеим девкам кулаком.
И они, всхлипывая, поползли к двери.
— А ну! — вскрикнула Лукерья.
И обе обернулись на нее в страхе.
— Ногами идитя.
Девок тут же будто ветром сдуло из бани.
Одна, не оглядываясь, кинулась по тропке к своей хате, другая — в свою, спотыкаясь, бегом, словно каждая боялась, что если задержится хоть на миг, страх снова настигнет и повалит с ног. Двери хлопнули вразнобой, и баня опустела.
Лукерья еще постояла, медленно собрала раскиданный веник, расправила прутья, уложила на лавку. Движения у нее были спокойные, привычные — такие, какими делают дело, за которое душа не тревожится.
Она тихо проговорила:
— Благодарствую Тебя, Господи, што дал мене разумение… што попустил вовремя бесовское устранити.
Перекрестилась и вышла.
В хате было тихо, дети спали. Пахло хлебом и печной золой.
Настя стояла на коленях перед образами. Сорочка на ней сбилась, волосы растрепались, плечи вздрагивали. Она кланялась низко, касаясь лбом пола, как и полагалось, и шептала, сбиваясь, все молитвы, какие только знала — и те, что сказывала бабка, и те, что знала с детства, и те, что сама, наспех, складывала из слез и страха.
— Спасителю милостивай… прости мя грешныю… Богородице Пресвятая Дево… не остави… заступиси…
Слова путались, но в каждом поклоне было столько раскаяния и живой боли, что и без слов было ясно — не пустое то было моление.
Лукерья остановилась у порога, не входя сразу. Посмотрела на Настю долго, внимательно. Потом тихо перекрестила девку, и себя — и так же тихо, чтобы никого не потревожить, не спугнуть благость, прошла в хату, оставив ее молиться.
Если нравится и хочется продолжения, то можно угостить автора шоколадкой здесь
Татьяна Алимова