все главы здесь
Глава 118
НАЧАЛО
Спустя время бабка подошла, подвязала платок потуже, тяжело оперлась рукой о лавку и мягко, но крепко взяла Настю под локоть другой рукой, поднимая с колен.
— Ну, хватить, хватить ужо… — сказала она устало. — А то ить весь лоб тута расшибеши.
Настя поднялась, но тут же снова кинулась бабке в ноги, уцепилась за подол ее темной юбки:
— Прости, бабусенька, прости мене, грешныю… бес попутал. Он! Сама не знай, как так вышло. Напужаласи. Благодарствую тебе, што отвела беду от мене.
Лукерья вздохнула, покачала головой:
— Ну ты у Бога, я гляжу, ужо испросила прощению-то! А у мене не надоть. Кто я поперек Яво? Таперича саму себе простить надоть.
И тут Настю снова прорвало. Она разразилась горькими, безудержными слезами, вся задрожала и, прижавшись к бабке, горячо зашептала ей прямо в ухо:
— Бабусенька, миленька… да што ж таперича?.. Как жа со Степой-то быть? Ить прощению потому и нет мене от самой себе.
Лукерья отстранила ее чуть-чуть от себя, чтобы заглянуть прямо в глаза, и посмотрела пристально, тем самым своим орлиным взором, от которого обычно все нутро наружу выворачивало у тех, на кого она так смотрела.
— А чевой с им быть? — спокойно спросила она.
Настя замялась, глаза забегали.
— Ну… как сказать яму?.. Об ентом…
— Дак прям чичас так и скажи, — отрезала бабка. — Так, мол, и так…
И сказала это так просто, так уверенно, будто и не было никакой беды, будто вся правда — не тяжесть, а единственная дорога, по которой надо идти дальше.
Настю вдруг охватила такая паника, что дыхание сбилось, будто кто-то с силой сдавил грудь. В ушах зашумело, пол под ногами качнулся и заходил ходуном, руки вмиг похолодели, хотя только что были горячие, пальцы онемели, и она вдруг ясно поняла: еще миг — и она рухнет посреди горницы.
В голове металось одно и то же, как испуганная птица в клетке: «Как сказать яму такое? А вдруг уйдеть?»
Она вдруг остро, до боли, почувствовала: если он сейчас узнает — все может оборваться разом. Дом, надежда, сама она — вся, до последней нитки.
Лукерья, глядя на нее, все поняла без слов: не сможет, не скажет. Надо помогать.
— А хошь, — сказала она тихо, но так, что от этого «тихо» стало еще страшнее, — я чичас сама яму усе скажу? От и проверка яму будеть.
Настя дернулась, хотела что-то сказать, остановить, ухватить бабку за рукав, но язык и руки не слушались.
А Лукерья и не стала дожидаться ее ответа. Распрямилась, как перед боем, и громко, властно крикнула:
— Степка! А ну, подь сюды щажа!
Настя вздрогнула всем телом.
Степан тут же вошел в горницу, будто ждал, что его позовут, держа Тишку на руках. Лицо у него было спокойное, даже ласковое — он только что укачивал мальчонку и еще не успел понять, что в хате воздух вдруг стал тяжелым, как перед грозой.
— Ктой-то у тебе? Настенька аль Тихон?
— Тишка! — с любовью глядя на ребенка, ответил Степан.
— А ну подь Аксинье отдай, — сказала бабка. — Один зайди сюды, без робятенка.
Лиза сразу все почуяла. Не спросив ни слова, подошла, протянула руки.
— Мене давай.
Взяла ребенка и тут же ушла в светлицу, плотно притворив за собой дверь.
В горнице стало непривычно тихо. Так тихо, что Настя слышала, как стучит у нее сердце — гулко, неровно, будто не в груди, а прямо в ушах да в горле.
Лукерья серьезно посмотрела на Степана, потом на Настю.
— Присядь-ко, — сказала парню. И, не смягчая голоса, добавила: — И ты, Настена, присядь.
Настя рухнула на лавку, будто подкошенная. И в этот миг ей стало по-настоящему страшно — даже страшнее, чем тогда, когда молодой барин хотел снасильничать.
Лукерья помолчала, долго, так долго, что тишина в горнице стала тяжелее любого слова, а Настя чуть не теряла сознание, думая: «Ну чевой она? Чевой молчить так долго?», забывая о том, что и бабке на самом деле не просто, несмотря на то, что она хорохорилась.
Лукерья между тем медленно подняла глаза — сначала поглядела на Степана, потом на Настю, и в этом взгляде уже не было ни привычной строгости, ни суровости, только то, что бывает перед самым трудным разговором.
— Степка… — сказала она негромко. — А не запамятовал ты, как енти два шалыгана… Ефим да Васятка… што нонче пустоумок да поганку льеть под себе… а другой на погосте лежить, ночью на приют налетели?
Степан чуть нахмурился, кивнул:
— Помню, бабка Лукерья. Рази ж такое запамятуешь…
Он недоумевал, к чему бабка вспоминает про тех шмонников.
Лукерья кивнула, перевела дыхание, продолжила:
— Так вот… Ефим… он тада… слышь-ко, снасильничал… над Настей. От так!
Слова повисли в воздухе. Тишина рухнула сразу. Степан сначала не понял, не потому что не расслышал, а потому что внутри не сразу сложилось. Потом лицо его резко изменилось. Сначала растерянность, потом будто удар изнутри. Он резко повернул голову к Насте и увидел ее — сидящую, сжатую, белую, как полотно.
— Настенька… — выдохнул он.
И все.
Внутри похолодело и одновременно вспыхнуло. Жалость — острая, до боли в горле. Боль — как будто это случилось только сейчас. Злость — не на кого-то особо, а на саму жизнь. И странное, горячее, мужское чувство, от которого он сам испугался, потому что не знал ему имени и не умел его назвать.
Он встал, шагнул к ней резко, почти не думая, и опустился на колени рядом.
— Настенька… — повторил он тише, уже не голосом, а как будто выдохом.
Настя не подняла глаз, только дрогнула всем телом.
Лукерья стояла чуть в стороне, не вмешиваясь.
«Она ж все это носила одна… и молчала… и улыбаласи… и к детям… и к мене… как будто ничевой…», — плыло у Степы в голове.
Лукерья не дала тишине затянуться. Стояла чуть в стороне, смотрела на них обоих и словно ждала, пока первое потрясение уляжется. Потом заговорила ровно, без надрыва, как говорят о самом неизбежном.
— И енто ишо не конец, Степка… слышь-ко… слухай ты мене дальша.
Степан медленно поднял на нее взгляд.
Бабка не отвела глаз.
— Не токма снасильничал он яе тада…
Пауза была короткой, но в ней будто все уже было сказано.
— Настя от яво… понесла. Чижолая она нонче.
Слова легли тяжело, бультыхнулись, как булыжник в воду.
Степан сначала даже не шевельнулся. Потом медленно выпрямился:
— Как… понесла?.. — глухо спросил он.
Лукерья кивнула.
— От так! Как усе бабы несуть… ну ты чевой? Робятенок у яе таперича… девка будеть, — с чуть заметным недовольством сказала бабка.
Настя дернулась, она хотела исчезнуть, убежать, умереть, раствориться в этот миг, но не смогла даже подняться. Только опустила голову еще ниже. В голове почему-то мелькнула такая простая мысль: «Угадала я. Девка будеть у мене».
Бабка продолжила так же спокойно:
— К весне рожать ей. Ежеля Господь дасть дожить да выносить… а то ить она… знашь, чевой удумала?
В горнице стало так тихо, что даже дыхание показалось громким.
Возможно сегодня вам будет удобно меня поддержать здесь
Продолжение
Татьяна Алимова