Приёмка моста прошла успешно — комиссия осталась довольна, подписан акт. Розанов получил новое назначение в Сибирь, выезд через две недели. Три дня он и Софья Андреевна почти не говорили о будущем — жили так, будто время остановилось. На четвёртый день она сказала: «Я поеду. Только школу передать надо». Таня, узнав, заплакала, но сказала: «Я останусь. Я теперь сама справлюсь. А вы поезжайте, вы заслужили». В последний вечер они втроём сидели на крыльце, пили чай, и никто не плакал. Утром подвода увозила их на станцию. Таня махала вслед, пока телега не скрылась за поворотом. А в школе остались тетради, запах капусты и тишина.
Комиссия приехала в воскресенье утром, когда над рекой ещё стоял туман, а в воздухе пахло мокрой травой и поздним летом. Их было трое: главный инженер из управления — пожилой, с седыми бакенбардами, важный и медлительный; его помощник, молодой человек в новеньком мундире, который всё время что-то записывал в книжечку; и чиновник из земской управы, маленький, юркий, с маслеными глазками, от которого пахло дешёвым одеколоном.
Розанов встретил их на берегу. Софья Андреевна не пошла смотреть — стояла у окна школы, откуда был виден мост, и смотрела, как маленькие фигурки ходят по настилу, стучат молотками, нагибаются, спорят, разводят руками. Таня вертелась рядом, заглядывала ей через плечо и приговаривала: «Ну что там? Ну что?»
Приёмка длилась три часа. Розанов вернулся в полдень — усталый, мокрый от пота, но с лицом, на котором застыла странная, незнакомая улыбка. Он вошёл в дом, молча сел на лавку, достал папиросу, закурил и только после второй затяжки сказал:
— Приняли. С замечаниями, но приняли. Мост стоит. Сто лет простоит.
Софья Андреевна подошла, села рядом, взяла его за руку. Рука у него дрожала — от усталости, от нервов, от того, что кончилось.
— Поздравляю, — сказала она просто.
— Спасибо, — ответил он и посмотрел на неё таким взглядом, что она поняла: сейчас, сию минуту, он скажет что-то главное.
Он не сказал. Отложил папиросу, обнял её, уткнулся лицом в плечо и замер. Таня, стоявшая в дверях, тихонько вышла в сени, притворила за собой дверь и долго сидела на крыльце, глядя на дорогу и ни о чём не думая.
Новое назначение пришло через три дня. Розанов получил пакет со станции, распечатал, прочитал и, не говоря ни слова, протянул Софье Андреевне. Она пробежала глазами казённые строчки: «…в связи с успешным завершением работ… направляется в распоряжение управления по строительству Транссибирской магистрали… город Томск… срок прибытия — 15 октября».
— Сибирь, — сказала она.
— Сибирь, — повторил он.
Две недели до отъезда. Они прожили их так, будто времени было в обрез — и в то же время будто впереди целая вечность. Розанов больше не ночевал на стройке — он каждый день ходил на мост, проверял, осматривал, поправлял, что можно, но возвращался всегда к обеду, и они сидели на крыльце, смотрели на реку, на уже желтеющие берёзы, молчали. Молчали так, как молчат люди, которым всё сказано — не словами, а чем-то другим.
Таня знала, что Софья Андреевна уедет. Она поняла это в тот же день, когда увидела узел под лавкой. И готовилась. Готовилась по-своему: перемыла все окна в школе, выскребла полы, перебрала крупу, заквасила капусты на зиму — будто хозяйка уезжала не навсегда, а в гости. Софья Андреевна смотрела на эти хлопоты и не мешала. Иногда она ловила себя на мысли, что смотрит на школу чужими глазами — как на место, где она больше не будет жить. И от этого всё — и стены, и печь, и выщербленная парта в классе — казалось ей драгоценным, единственным, невосполнимым.
На третий день она сказала Розанову:
— Я поеду с тобой. Только школу передать надо.
Он не удивился, не обрадовался бурно. Только кивнул и сказал:
— Я знал.
— Откуда? — спросила она.
— Ты же не могла остаться. Я бы не остался на твоём месте.
Она улыбнулась — той улыбкой, которую он любил больше всего, тихой, немного грустной, с морщинками в уголках глаз.
— А ты на моём месте никогда не будешь, — сказала она. — Ты строишь. А я учу. Но теперь я буду учить в другом месте.
Таню позвали в большую комнату, и Софья Андреевна сказала ей прямо, без обиняков:
— Таня, я уезжаю. В Сибирь. Школу оставляю на тебя, до приезда новой учительницы. Ты справишься. Ты уже большая.
Таня стояла, перебирая фартук, и молчала. Потом нижняя губа её задрожала, но она сжала зубы, сдержалась и сказала твёрдо, почти по-взрослому:
— Справлюсь. А вы пишите.
— Буду писать, — пообещала Софья Андреевна и погладила её по голове, как делала всегда, когда нужно было утешить. Но сейчас она утешала не Таню — себя.
Последние дни выдались тихими, ясными, с той особенной прозрачностью воздуха, какая бывает только в начале осени. Листья на берёзах пожелтели, но ещё не опали, и солнце светило сквозь них золотым, ласковым светом. Софья Андреевна обходила школу — классы, кухню, свою комнату — и прощалась с каждым углом. В классе она постояла у доски, провела пальцем по меловой полосе, которую забыла стереть после последнего урока. В кухне перебрала посуду — часть решила взять с собой, часть оставить Тане. В своей комнате долго смотрела на фотографию семинарского выпуска — двадцать девичьих лиц, серьёзных и глупых одновременно. Одно из них было её. Тогда она не знала, что через двенадцать лет будет стоять здесь, укладывать узел и уезжать с чужим, ставшим родным человеком в неведомую Сибирь.
Розанов эти дни тоже прощался — со своим мостом. Он ходил по нему взад-вперёд, проверял каждую доску, каждое соединение, поправлял, подтягивал, что-то помечал в своей тетрадке. Один раз он взял с собой Софью Андреевну, и они прошли по мосту вместе, до самого конца, до того берега, где она никогда не была.
— Вот, — сказал он. — Твой первый раз на том берегу.
Она оглянулась. Посёлок с этого берега казался маленьким, игрушечным — крыши, сараи, колокольня, и школа, белая, с зелёной крышей, стояла отдельно, как свеча.
— Будто не моя уже, — тихо сказала она. — Чужая.
— Твоя, — ответил Розанов. — Просто ты на неё с другой стороны смотришь.
Она запомнила эти слова.
В последний вечер они втроём — Софья Андреевна, Розанов и Таня — сидели на крыльце. Самовар давно остыл, но никто не уходил в дом. Месяц висел над рекой — уже не жёлтый, а серебряный, холодный, и звёзды высыпали такие яркие, что, казалось, до них можно дотянуться рукой.
— Страшно? — спросила Таня у Софьи Андреевны.
— Страшно, — честно ответила та. — Но не уезжать — страшнее.
— А вы меня не забывайте, — сказала Таня и отвернулась, чтобы не видно было слёз.
— Забудешь тебя, — усмехнулся Розанов. — Ты нас баранками закормила — век будем помнить.
Таня фыркнула сквозь слёзы, и все засмеялись. Смех вышел негромким, немного дрожащим, но настоящим — тем смехом, которым смеются люди, знающие, что завтра будет больно, но сегодня — хорошо.
Ночь они почти не спали — сидели на кухне, пили чай, говорили о пустяках. О том, что в Сибири, говорят, морозы лютые, но дома тёплые. О том, что новую учительницу обещали прислать к Покрову. О том, что баранки с собой на дорогу Таня положит. Говорили и боялись замолчать, потому что молчание было бы слишком тяжёлым.
А утром, чуть свет, подала голос подвода. Розанов вынес чемоданы, увязал их в телеге, потом помог Софье Андреевне сесть — она была в своём сером драповом пальто, в том самом, которое носила пятый год, с узлом в руках. Таня стояла на крыльце, кутаясь в платок, и смотрела.
— Ну, — сказала Софья Андреевна, — прощай, Таня.
— Не прощайте, — ответила Таня. — До свидания.
Розанов сел на облучок рядом с возницей. Лошадь тронулась. Телега покатила, подпрыгивая на кочках, и Софья Андреевна обернулась. Таня всё стояла на крыльце — маленькая, в своём стареньком пальтишке, с распущенными волосами, махала рукой. Махала до тех пор, пока телега не скрылась за поворотом, у старой берёзы.
Софья Андреевна ещё долго смотрела назад, но видела уже только дорогу, пыль, и редкие, уже жёлтые поля. Розанов молчал. Возница покрикивал на лошадь, покрикивал незло, привычно, как делают все деревенские мужики, привыкшие к долгой дороге.
На станции они сели в поезд. Вагон был старый, тряский, пахло махоркой и медью. Розанов положил на полку их узлы, застелил серое одеяло и помог Софье Андреевне подняться.
— Устала? — спросил он.
— Немного, — ответила она. — И что-то боязно.
— Не бойся, — сказал он. — Я с тобой.
Поезд тронулся. За окном поплыли знакомые места — луга, перелески, река, а потом мост. Их мост. Софья Андреевна прижалась лицом к стеклу и смотрела, пока мост не превратился в тонкую чёрточку, потом в точку, потом исчез совсем.
— Прощай, — прошептала она одними губами, но Розанов услышал.
— До свидания, — сказал он и взял её за руку.
Они сидели в пустом вагоне, смотрели в окно на уходящую землю, и каждый думал о своём. Софья Андреевна — о том, что жизнь её разделилась на две половины: до и после. И какая из них лучше — неизвестно. Но в этой неизвестности, может быть, и есть настоящее счастье — не в покое, не в уверенности, а в движении, в дороге, в том, что ты не один.
А в школе, далеко за рекой, Таня сидела на крыльце и глядела на пустую дорогу. Самовар давно остыл, и в доме было тихо — так тихо, что слышно было, как мыши скребутся за стеной.
— Ничего, — сказала Таня вслух, самой себе. — Я справлюсь.
И пошла в класс перебирать карточки с буквами — готовиться к новому учебному году. Потому что жизнь продолжалась. И кто-то должен был учить детей читать и писать, ставить самовар, поправлять половицу на крыльце. Даже если той, кто это делал двенадцать лет, больше не было рядом.
А мост стоял. И будет стоять сто лет. И никто не вспомнит, кто его строил. Но это неважно. Важно, что он есть — и что по нему можно перейти на другой берег, с которого всё видно иначе.
Конец
Кому понравилось ставьте лайки, а поделиться впечатлениями можно в комментариях
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :