Рассказы по 8 глав | Максим Бутримов

Все главы Осень сорок третьего года выдалась в Саратове на редкость тёплой и солнечной. Сентябрь радовал бабьим летом — паутина летала по улицам, тополя желтели, а по утрам над Волгой стелился лёгкий туман, который рассеивался к полудню, открывая сияющую гладь реки. В госпитале жизнь шла своим чередом — раненые поступали, раненые выздоравливали, раненые умирали. К этому привыкли, но привыкнуть до конца было нельзя. Фёдор устроился работать в госпиталь же — санитаром. Другой работы не было, а сидеть без дела он не мог...

Все главы Утро после приезда Фёдора началось для Варвары с улыбки. Она проснулась в своей узкой дежурной койке в сестринской, и первое, что увидела, — солнечный луч, пробивавшийся сквозь занавеску. Второе — Клаву, которая сидела на соседней койке и смотрела на неё с хитрым прищуром. — Проснулась, невеста? — спросила Клава, закуривая папиросу. — А твой жених уже полчаса под окнами ходит. Ждёт, когда ты соизволишь выйти. Варвара вскочила, как ужаленная. Наскоро умылась, причесалась, накинула платье — и выбежала на улицу...

Все главы Варвара осталась в Куйбышеве на две недели. Официально — как командированная медсестра для помощи местному госпиталю. Неофициально — как невеста, которая не могла оставить своего жениха в тяжёлую минуту. Начальство смотрело сквозь пальцы — в военное время такие вещи случались часто, и никто не хотел мешать человеческому счастью, если оно ещё было возможно. Фёдор лежал в палате на втором этаже, в углу у окна. Рана его была тяжёлой — осколок прошёл в сантиметре от сердца, задел лёгкое, вызвал сильное внутреннее кровотечение...

Все главы После ухода Фёдора госпиталь словно опустел. Варвара понимала, что это глупость, что здесь по-прежнему сотни раненых, что работы не убавилось, что Клава и другие сёстры носятся как угорелые, но внутри неё поселилась какая-то глухая, тянущая пустота. Будто из мира убрали все краски, оставив только серый, белый и чёрный. Она работала как автомат. Перевязки, уколы, утки, кормление, снова перевязки. Руки делали своё дело, а мысли были далеко — там, где шли эшелоны на запад, где гремели пушки, где он, Фёдор, снова лез под пули, не щадя себя...

Все главы Санитарный поезд тащился на восток уже третьи сутки. Он шёл медленно, часто останавливался на полустанках, пропуская военные эшелоны, идущие к фронту. Встречные составы с пушками, танками, солдатами проносились мимо с грохотом и лязгом, и каждый раз Варвара, глядя на них, думала о том, что где-то там, в этих вагонах, едут такие же, как Фёдор. Молодые, злые, бесстрашные. И многим из них не суждено вернуться. В вагоне было холодно и тесно. Раненые лежали на двухъярусных нарах, на полу, на носилках, поставленных в проходах...

Все главы После того разговора, когда Фёдор признался Варваре в любви, а она ответила отказом, в палаточном госпитале словно повисла невидимая, но ощутимая тяжесть. Воздух стал гуще, звуки — тише, а взгляды, которыми обменивались двое, — острее и больнее. Варвара делала всё возможное, чтобы избегать встреч с ним. Она приходила в палатку, где лежал Фёдор, только по самой крайней необходимости. Делала перевязки быстро, почти механически, не поднимая глаз. На его попытки заговорить отвечала односложно и тут же находила повод уйти...

Все главы Зима 1942 года выдалась на редкость снежной. Казалось, сама природа, устав от людской жестокости, решила укрыть искалеченную войной землю толстым, пушистым одеялом, чтобы хоть как-то приглушить стоны раненых, грохот канонады и лязг гусениц, доносившийся с востока. Снег падал и падал, засыпая окопы, воронки от снарядов, разбитые дороги и сгоревшие деревни. Он ложился на плечи редких прохожих, на крыши уцелевших хат, на палатки полевого госпиталя, затерявшегося в белорусских лесах, и создавал иллюзию мира и покоя, которой не было и в помине...

Все главы Освобождение Горелова совпало с самым началом весны, когда снег уже почернел и осел, дороги превратились в месиво, а по утрам звонко и радостно кричали грачи, вернувшиеся из дальних странствий. Лиза встречала его у тюремных ворот — бледная, исхудавшая за эти два месяца, но с таким светом в глазах, что прохожие оглядывались. Он вышел — и она бросилась к нему, не помня себя. — Павел! Павел! — только и могла выговорить она, задыхаясь от счастья. Он обнимал её, целовал её мокрые щёки, гладил...

Все главы После разговора с жандармским полковником в доме Крамзиных воцарилась та особенная, лихорадочная атмосфера, какая бывает перед большими переменами. Слова «уезжать», «бежать», «скрываться» звучали шёпотом, но чувствовались в каждом взгляде, в каждом движении. Горелов был спокоен внешне, но Лиза, знавшая его уже достаточно хорошо, видела, как он напряжён. Он почти не спал по ночам, всё ворочался, вздыхал, а под утро вставал и подолгу стоял у окна, глядя на заснеженную улицу. О чём он думал в эти минуты — о Наташе, о Свиблове, о том, что ждёт их впереди, — она не знала...

Все главы Утро после возвращения Горелова наступило для Петровска обыкновенно — с морозцем, скрипом снега под ногами и дымом из печных труб, стелющимся над крышами. Но для дома Крамзиных это утро было особенным. Лиза проснулась рано и первое, что сделала, — улыбнулась. Просто так, без причины, потому что он был рядом. Потом вспомнила вчерашний вечер, его приезд, его слова, его глаза, и сердце её забилось часто-часто, как у пойманной птицы. Он здесь. Он рядом. Он никуда не уедет. Она вскочила с постели, накинула платок и выбежала в коридор...

Все главы После отъезда Горелова в доме Крамзиных воцарилась та особенная, тягостная тишина, какая бывает после похорон, когда все слова уже сказаны, все слёзы выплаканы, а жить как-то надо, но непонятно — зачем. Лиза не плакала. Она ходила по дому тихая, бледная, с остановившимся взглядом, и это было страшнее любых рыданий. Марья Ивановна, глядя на дочь, только крестилась и шептала молитвы. Григорий Петрович, мучимый угрызениями совести, старался не попадаться ей на глаза и большую часть времени проводил в училище, хотя ревизия давно кончилась и надобности в этом не было никакой...

Все главы После того памятного вечера, когда Анна Андреевна Шпекина бросила первую бомбу в размеренную жизнь дома Крамзиных, прошло три дня. Три дня, которые для Лизы превратились в настоящую пытку. Отец не разговаривал с ней. Он ходил мрачнее тучи, курил свои вонючие сигары одну за другой и при встрече с дочерью отворачивался, демонстративно не замечая её. Мать, напротив, говорила слишком много, слишком ласково, заглядывала в глаза и всё время норовила погладить по голове, точно Лиза была маленькой и больной...