Рассказы | Максим Бутримов

Все главы После смерти отца Павла в селе Никольском не осталось священника. Из Симбирска обещали прислать нового, но когда — никто не знал. Церковь стояла закрытой, и это добавляло тревоги в и без того неспокойную жизнь крестьян. Люди привыкли, что можно зайти, поставить свечку, помолиться, поговорить с батюшкой. А теперь не с кем было говорить. Староста обещал, что скоро пришлют, но время шло, а никого не было. Анисим, бывший дьякон, теперь уже просто Анисим, ходил мимо церкви и каждый раз чувствовал боль...

Все главы Осень 1860 года выдалась на Симбирщине ранней и холодной. Уже в сентябре по ночам ударяли заморозки, и лужи затягивались тонким, хрустким ледком. Листья на берёзах пожелтели и начали опадать, и ветер гонял их по дорогам, по полям, по пустырям. В селе Никольском готовились к зиме: утепляли избы, забивали скотину, солили капусту, сушили грибы. В школе занятия продолжались, хотя детей приходило всё меньше — родители боялись, что в холода дети простудятся, и оставляли их дома. Елена Павловна не жаловалась...

Все главы Симбирская губерния в тех местах, где стоит село Никольское, — край ровный, скучный, однообразный. Леса здесь нет, только поля, перелески да редкие овраги, поросшие кустарником. Поля уходят за горизонт, и кажется, что нет им конца. Летом они стоят золотые от ржи и пшеницы, осенью — чёрные, с пожухлой стернёй, зимой — белые, без единого пятнышка, а весной — мокрые, грязные, но обещающие новую жизнь. Река, на которой стоит село, называется Гремячка — мелкая, узкая, только весной полноводная, а к середине лета пересыхает так, что перейти можно по камням...

Все главы Осень 1924 года выдалась на Кубани золотой и щедрой. Степь стояла в багрянце и желтизне, подсолнухи уже срезали, хлеб убрали, и на полях чернели стерня да редкие копны соломы. В станице пахло дымом, печёным хлебом и антоновскими яблоками — их уродилось в тот год столько, что Матрёна засушила целых три мешка, законсервировала в бочке, а остальное раздала соседям. Дети ели яблоки впрок, и у Ваньки даже живот болел от сладкого. Матрёна ругалась, но в душе радовалась — слава Богу, есть чем кормить...

Все главы Весна 1924 года, после всех тревог и болезней, наконец-то вступила в свои права. Март выдался тёплым, солнечным, и снег сошёл почти за неделю. Потекли ручьи, зажурчали, запели птицы, и станица ожила. Люди выходили на улицу, грелись на солнце, разговаривали. Война и голод понемногу забывались, уходили в прошлое, как страшный сон. Матрёна, выйдя на крыльцо с маленьким Демьяном на руках, щурилась от яркого света и чувствовала, как тепло разливается по телу. Жизнь продолжалась. Дети росли. Гришка, которому уже шёл тринадцатый год, стал настоящим мужчиной в доме...

Все главы Весна 1924 года выдалась на Кубани дружная и тёплая. Снег сошёл быстро, обнажив чёрную, жирную землю, и уже в конце марта на пригорках показалась первая травка. В станице готовились к севу. Колхоз выделил семена, лошадей, инвентарь, и люди работали от зари до зари. Евграф пропадал в поле вместе с бригадой плотников — чинили плуги, бороны, телеги. Матрёна тоже работала, но больше по дому и огороду. Пятеро детей требовали заботы, и она едва успевала кормить, стирать, убирать. В апреле случилось то, что заставило Матрёну забыть обо всём на свете...

Все главы 1921 год пришёл на Кубань с голодом. Хлеба не было. Колхоз, который только начал набирать силу, не дал урожая — семена были плохие, земля истощённая, люди работали без веры, без надежды. Матрёна, как и все бабы, выходила в поле, но знала, что осенью им снова нечего будет есть. Она копила каждую крошку, берегла каждую картофелину. Дети просили есть, и она отдавала им последнее, сама оставаясь голодной. Евграф работал от зари до зари, но силы его оставляли. Контузия давала о себе знать: он часто жаловался на головные боли, на слабость в руках, на то, что не может спать по ночам...

Все главы После того как Евграф ушёл в белый отряд, жизнь в хате Коршуновых замерла. Матрёна просыпалась по ночам от того, что казалось: она слышит его шаги, его кашель, его тяжёлое дыхание. Но вокруг была только тишина, та самая, которая бывает, когда человек, заполнявший собой всё пространство, исчезает. Гришка, ещё не понимая до конца, что случилось, стал тише, реже бегал по улице, больше сидел дома, смотрел на мать большими, вопросительными глазами. Машутка жала к Матрёне, как цыплёнок к наседке, и плакала по ночам, звала тятю...

Все главы Лето 1918 года выдалось жарким и тревожным. Степь выгорела до желтизны, и ветер гнал по ней пыльные вихри, которые закручивались столбами и уходили в небо, словно предвещая что-то недоброе. Хлеба созрели, но убирать их было некому — мужики либо ушли в отряды, либо прятались по лесам, боясь, что их заберут. Бабы работали в поле сами, таскали мешки, косили серпами, возили снопы на лошадях, которых чудом не реквизировали. Матрёна работала наравне со всеми, хотя после родов ещё не окрепла. Гришка помогал, как мог, Машутка сидела с Ванькой...

Все главы Последние дни 1917 года тянулись медленно, как застывшая смола. Снег валил густыми хлопьями, укрывая станицу белым саваном. В хатах горели свечи, люди готовились встретить Новый год — тихо, без прежнего размаха, без песен и плясок. Не до того было. Война, смута, голод — всё это давило, не давало вздохнуть полной грудью. Но дети есть дети. Гришка бегал по двору, лепил снежную бабу, радовался морозу. Машутка помогала матери печь пироги — из той муки, что ещё оставалась с осени. Ванька, маленький, лежал в люльке, таращил глазёнки, и Матрёна, глядя на него, забывала о тревогах...

Все главы Декабрь 1917 года выдался морозным и снежным. Кубань, обычно зелёная даже зимой, теперь лежала белая, искристая, и степь за станицей казалась бескрайним полотном, по которому ветер рисовал замысловатые узоры. В хате Коршуновых было тепло — дрова ещё были, и Матрёна берегла их, топила печь понемногу, но часто, чтобы дети не мёрзли. Гришка и Машутка играли на полу, строили из лучинок домики, и их смех, такой звонкий, такой живой, иногда пробивал ту глухую стену, которой окружил себя Евграф...

Все главы После возвращения Евграфа из госпиталя прошло уже несколько месяцев, но жизнь в хате Коршуновых так и не вошла в прежнюю колею. Евграф был рядом — он сидел за одним столом, спал на одной постели, дышал одним воздухом, — но между ним и Матрёной будто выросла невидимая стена. Он не улыбался, не шутил, не играл с детьми. Он работал — молча, тяжело, от зари до зари. Вставал затемно, уходил в поле, возвращался, когда уже темнело. Детей не замечал. Гришка подходил, трогал за рукав, звал: «Тятя!», а он смотрел на него как на чужого и отворачивался...