Полина в одиночку чинит крышу сарая, когда к хутору подходит незнакомец — плотник, ищущий работу. Марья Степановна сначала отказывает, но Полина, глядя на его усталое, честное лицо, говорит: «Пусть остаётся, маменька. Работы много».
Солнце уже клонилось к закату, когда Полина, стоя на шаткой стремянке, вбила последний гвоздь в дранку. Крыша сарая текла ещё с прошлой осени, и весь этот долгий, сырой апрель она откладывала починку — то дожди, то другие дела, — а тут вдруг выглянуло солнце, подсушило, и она решила: хватит, надо кончать. Стукнула молотком ещё раз, проверила: держится. Слезла, отряхнула колени, вытерла лицо рукавом. Вспотела, хоть день и не жаркий стоял — только градусов семь, не больше.
Пахло оттаявшей землёй, навозом и тем особым, весенним запахом, который бывает на Волге в конце апреля, когда лёд уже сошёл, а вода ещё не вошла в берега, и над рекой стоит сырая, холодная дымка. Где-то за оврагом кричали грачи, и в их горластом, хриплом крике было что-то беспокойное, предвесеннее, от чего на душе становилось и тревожно, и радостно.
Полина оглядела хутор. Небольшое подворье: изба, сарай, банька, погреб, огород внизу, под обрывом. Всё своё, нажитое свекром, царство ему небесное, и мужем, который... Она остановила мысль, не дала ей договориться. Муж пропал без вести уже второй год — сначала письма приходили с Дальнего Востока, потом перестали. Официально — без вести. А для неё, для матери, для всей деревни — покойник. Но хоронить не стали, потому что нечего хоронить. И жила Полина теперь ни вдова, ни жена, словно застряла между жизнью и смертью, как тот лёд на реке, который уже не держит, а всё ещё не растаял.
— Полина! — раздался из избы скрипучий голос свекрови. — Иди ужинать! Слышь, застудишься!
— Иду, маменька! — крикнула она в ответ, убирая молоток и гвозди в ящик.
Марья Степановна стояла на крыльце, подперев рукой бок. Маленькая, сухонькая, с жёстким, как складной нож, подбородком и глазами, которые всё видели и всё оценивали. Свекровь — слово-то какое тяжёлое, а Полина привыкла. Привыкла называть её маменькой, привыкла слушать её воркотню, привыкла, что она в доме главная. Да и как не главная, если Полина сама была тихая, неспорливая, а мужнин характер — она знала — в мать пошёл, в эту неуступчивую, упрямую породу.
— Ужинать, говорю, — повторила Марья Степановна, когда Полина подошла. — Угольники с творогом испекла. Ты цельный день на ветру, ровно солдатка.
Полина улыбнулась — невесело, но благодарно. Солдатка. Да, она и была солдатка, только без весточки, без надежды.
Ужинали молча. Свекор, царство ему небесное, научил их есть без разговоров — не господская привычка, а крестьянская: ешь, пока дают, потом наговоришься. Полина жевала угольник, пила молоко и смотрела в окно. Там, за двором, начиналось поле — чёрное, взмокшее, и за полем — река. Волга. Широкая, спокойная, ледяная. Она любила эту реку с детства, но сейчас смотреть на неё было тяжело — слишком холодная, слишком пустая, как её собственная жизнь.
После ужина Полина вышла на крыльцо, закуталась в старый тулуп и села на лавку. Курить захотелось — странное желание для бабы, но её муж, бывало, баловал папиросами, и она иногда, тайком, затягивалась, чтобы почувствовать его вкус. Сейчас папирос не было. Сидела так, смотрела, как звёзды зажигаются над Волгой, слушала, как на том берегу, в лесу, завывает ветер или волк — не разобрать.
На другое утро, после завтрака, когда Полина возилась во дворе, задавая корм курам, она услышала шаги. Чужие. В деревне всякий звук знаком, всякий скрип — свой. А этот шаркающий, неуверенный шаг — чужой. Подняла голову. Калитка отворилась, и вошёл человек. Мужчина, лет тридцати, в потёртом армяке, в лаптях, с котомкой за плечами и топором, заткнутым за пояс. Лицо худое, заросшее русой бородой, глаза серые, усталые, но не злые.
— Мне бы хозяина, — сказал он негромко, останавливаясь у плетня.
— Хозяина нет, — ответила Полина, выпрямляясь. — А что надо?
— Работу, — сказал он. — Я плотник. Крыши чинить, рамы, двери, что понадобится. В деревне говорят, здесь хутор, может, работа найдётся.
Она оглядела его. Руки — в мозолях, на пальце свежая ссадина, видимо, недавно поранился. Держался прямо, но как-то осторожно, словно ждал, что его прогонят.
— У нас работы много, — сказала она. — Да только...
— Только что? — спросил он, и в голосе мелькнула горечь.
— Подождите, — сказала Полина. — Я спрошу у свекрови. Она в доме.
Она ушла, вернулась через минуту с Марьей Степановной. Та оглядела мужика, как оглядывают лошадь перед покупкой: со всех сторон, придирчиво, с недоверием.
— Ты откуда? — спросила она.
— Издалека, — ответил плотник уклончиво.
— Издалека — это откуда? Из тюрьмы али из ссылки?
Он помолчал, потом сказал тихо, но твёрдо:
— Из ссылки. Условно-досрочно. В Сибири был два года. Теперь вот вертаю в родные места. А родных нет, как назло. Работа нужна.
Марья Степановна поджала губы. Полина знала этот жест: означал он «не нравится мне это».
— У нас баба в доме, — сказала свекровь. — Одна. Муж в солдатах. Какой с тебя прок?
— Прок, какой сделаю, — ответил он. — Я не вор, не насильник. По делу судили, по делу и сослали. А теперь — работник.
Повисло молчание. Полина смотрела на плотника, и вдруг в её памяти всплыло что-то давнее, почти забытое: таким же усталым, чужим пришёл когда-то её отец после войны, и мать долго не пускала на порог, потому что боялась. А он стоял и молчал, и в глазах его была та же покорная, не просящая, а ждущая решимости.
— Пусть остаётся, маменька, — сказала Полина негромко. — Работы много. Сарай, сарай совсем развалился. Да и забор чинить надо. Плотник нам нужен.
Марья Степановна глянула на неё остро, колюче, но перечить не стала — при чужих не перечила. Только буркнула:
— Ладно. Жить будешь в баньке, там сухо. Кормить станем с общего стола. А работу покажем — сама увидишь.
Плотник поклонился — в пояс, по-старинному, — и сказал:
— Спаси Бог, хозяюшки.
Как потом Полина узнала — от него самого, отрывочно, по вечерам, — звали его Никитой. Никита Ильич. Был он из-под Рязани, работал на заводах в Петербурге, вступил в кружок, попал на демонстрацию, потом тюрьма, этап, Сибирь. Два года в ссылке — не каторга, но тоже не сахар. Вернулся, а дома — никого: родители померли, братья разъехались. И пошёл по земле, где работа найдётся.
— Ремесло при мне, — говорил он, — топор в руках — и я не пропаду. А куда пойти — без разницы. Везде люди, везде крыши текут.
Он поселился в баньке — маленькой, чёрной, с одним оконцем, — и за работу принялся споро. Первым делом поправил крышу на сарае — ту самую, что Полина чинила, но её работа была, как он выразился, «на живую нитку»: гвозди не те, дранка криво положена, через месяц снова потечёт. Переделал за день. Потом занялся забором, потом — рамами в избе, которые перекосило за зиму. Работал молча, истово, и Полина, проходя мимо, ловила себя на том, что задерживается, смотрит, как ловко его руки управляются с топором, как строгает, как прибивает, как закусывает губу от усердия.
Марья Степановна тоже смотрела, но неодобрительно. Она сказала однажды вечером, когда Никита ушёл в баньку:
— И зачем ты его оставила? Этого... ссыльного. Кто его знает, что у него на уме.
— У него на уме — работа, маменька, — ответила Полина. — Вы сами видите: он днями не разгибается. А какой от него вред?
— Вред не сразу приходит, — вздохнула свекровь. — Такие, как он, — слова у них хорошие, а внутри — смута. Революции, демонстрации... Нам, бабам, с ними одно беспокойство.
Полина ничего не ответила. Она знала, что свекровь права по-своему — но и не права тоже. В глазах этого человека, в его молчаливой, отрешённой какой-то работе было что-то, что внушало доверие. Не жалость — нет, он не просил жалости, — а что-то другое: ощущение, что он не пустое место, что за его плечами настоящая жизнь, пусть и трудная.
Однажды, на третий день, Полина принесла ему обед прямо в баньку — не захотел идти к столу, сказал, что неловко, что он чужой. Она вошла, поставила миску на лавку и увидела у него на коленях книжку — потрёпанную, в бумажной обложке, с каким-то незнакомым заглавием.
— Что читаете? — спросила она.
— Так, — сказал он, пряча книгу в котомку. — Одну книжку. Николай Чернышевский, «Что делать?». Вы читали?
— Нет, — ответила она. — Я и грамоте-то не шибко. По складам. Мать в молодости учила, да забылось.
Он глянул на неё и вдруг сказал:
— Хотите, я вас учить буду? Вечерами, после работы. Азбука, буквы — это просто. Научитесь — и книжки сами будете читать. Там, в книжках, много интересного.
Полина засмеялась — впервые за долгое время, легко, по-девичьи.
— Мне, Никита Ильич, тридцатый год. Какая грамота? Мне бы с хозяйством управиться.
— Хозяйство — оно хозяйством, — сказал он серьёзно, — а душа — душой. Неужто вам не хочется? Сами письмо написать, без чужих рук?
Она замолчала. Вспомнила, как писала мужу в солдаты — через старосту, потому что сама не умела. Как стыдно было диктовать, как страшно — а вдруг староста что не так напишет, переврёт, и муж не поймёт.
— Может, и хочется, — сказала она тихо.
— Вот и хорошо, — кивнул он. — Вечером начнём. Отдохну — и начнём.
Вечером, после ужина, когда Марья Степановна ушла в избу, они сели на крыльце. Никита достал из котомки карандаш, клочок бумаги и написал крупно: «А, Б, В, Г, Д».
— Это аз, — сказал он, показывая на первую букву. — Повторяйте.
— Аз, — послушно сказала Полина.
— Буки.
— Буки.
Она учила буквы, глядя на его корявые, по-крестьянски угловатые каракули, и чувствовала себя девчонкой, которой стыдно ошибаться и радостно, когда получается. Он терпеливо объяснял, поправлял, хвалил, а она слушала его низкий, немного хриплый голос и думала о том, что за эти дни он стал в хуторе будто родным — не муж, не брат, а что-то среднее, такое, без чего уже не представить утра.
Когда стемнело, они закончили. Полина встала, потянулась — спина затекла — и сказала:
— Спасибо вам, Никита Ильич. Вы добрый человек.
— Какой есть, — ответил он. — Спокойной ночи, Полина Ивановна.
Они разошлись: она — в избу, он — в баньку. Полина легла, но долго не могла заснуть. Слушала, как за стеной вздыхает во сне Марья Степановна, как мыши скребутся в подполе, как где-то на реке — далеко, едва слышно — проходил пароход, ухая глухим, печальным гудком.
Закрыла глаза и вдруг увидела перед собой его лицо: усталое, сосредоточенное, с ямочкой на подбородке, которую она не замечала раньше. Подумала: «Неужто Бог послал? Не как мужа — как помощника? Или как...» — и не договорила, испугалась собственной мысли.
Повернулась к стене, закуталась в одеяло и приказала себе: спать. Не думать. Всему своё время.
А за окном всходила луна — полная, бледная, и её свет ложился на пол, на иконы, на стол, где лежали каракули Никиты: «Аз, Буки, Веди... Начало». И это начало, такое робкое, такое неуверенное, пахло свежей древесной стружкой, сосной и чем-то ещё — тем, что не имеет имени, но от чего потеплело в груди, как от глотка парного молока зимой.
Полина вздохнула, перевернулась на спину и прошептала в потолок:
— Господи, помилуй. Господи, сохрани. И его — сохрани.
И заснула — спокойно, без снов, как не спала уже много месяцев.
Кому понравилось ставьте лайки, а поделиться впечатлениями можно в комментариях
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :