Август близится к концу. Мост почти готов — остались последние крепления и проба нагрузки. Розанов работает от зари до зари, но каждую ночь возвращается в школу, где Софья Андреевна ждёт его с ужином. Их жизнь вошла в колею — скрытную, но счастливую. Таня уже не подглядывает, просто радуется. В конце августа приходит известие: приёмка моста назначена на первое сентября, приедет комиссия из города. Розанов волнуется, почти не спит. Софья Андреевна впервые видит его таким — растерянным, мальчишеским. В ночь перед приёмкой они сидят на новом мосту вдвоём, и он просит её уехать с ним, куда бы его ни послали. Она не отвечает сразу — просит подумать до утра.
Август выдался сухой и тёплый, как на юге. Дождей не было почти три недели, и земля растрескалась, покрылась серой коркой, а на дороге пыль стояла столбом — стоило пройти телеге, и полчаса нельзя было дышать. Река сильно обмелела, обнажив песчаные отмели и чёрные коряги, которых никто раньше не видел. В такой воде мост строить было легко, но Розанов хмурился, покусывал ус и повторял: «Как бы осенью не размыло. Надо укрепить берега».
Он теперь возвращался со стройки затемно. Софья Андреевна, окончив свои учительские дела — а дел было много, подготовка к новому учебному году шла полным ходом, — садилась на крыльце и ждала. Не смотрела на дорогу специально, а так, вполглаза, будто бы любовалась закатом. Таня давно перестала её дразнить, только иногда, проходя мимо, вздыхала украдкой и улыбалась.
Розанов появлялся всегда неожиданно — из темноты, как привидение, в своём запылённом пальто, которое он уже не снимал даже в жару, потому что ему так было привычнее. Увидев Софью Андреевну на крыльце, он ускорял шаг, на ходу сбрасывал картуз и, подойдя, не здоровался, а сразу брал её за руку, холодную после вечернего воздуха, и молча вёл в дом. Там уже кипел самовар, и Таня, делая вид, что дремлет у печки, тихонько уходила в свою каморку, оставляя их наедине.
За ужином они говорили о мосте. Розанов рассказывал, сколько свай осталось забить, какую доску где стесать, когда привезут перила, и все эти слова — «шпунтовые брусья», «раскосы», «схватки» — звучали для Софьи Андреевны как музыка. Она слушала, кивала, иногда задавала вопросы, и удивлялась сама себе: как это она раньше не знала ни одной строительной премудрости, а теперь понимает, о чём идёт речь. Но понимала она не стенами и сваями — она понимала его, его одержимость, его страх, его надежду.
— Через три дня кончаю, — сказал он однажды, отодвигая пустую тарелку. — В пятницу последний прогон кладу. А в воскресенье приёмка. Приедет из города комиссия — два инженера, чиновник из управы, понятые из крестьян. Будут смотреть, корить, наверное, спорить.
— А ты боишься? — спросила Софья Андреевна.
Он помолчал, набил папиросу, закурил — в комнате, что она ему разрешала, но он сам никогда не злоупотреблял.
— Боюсь, — признался он. — Не того, что сломается. Это добротно, я сам каждую сваю проверял. Боюсь, что скажут — перерасход, не по смете. Тогда с меня вычтут. А мне терять нечего, кроме… — Он запнулся, посмотрел на неё. — Кроме вас.
Она опустила глаза. Слова о деньгах и вычетах казались ей мелкими, неважными. Но она понимала: для него это не мелочи. Это его репутация, его хлеб, его возможность строить дальше — может быть, в другом месте, но строить.
— А если всё пройдёт хорошо? — спросила она. — Что тогда?
— Тогда — осень. Можно будет ехать. — Он докурил, затушил папиросу в блюдце. — Новый заказ. Пишут из Сибири, зовут.
Сердце у Софьи Андреевны кольнуло, но она не подала виду. Сибирь — это далеко. Очень далеко. И значит, он уедет. Или…
— А ты? — спросила она ровно. — Поедешь?
Он поднял на неё глаза. Взгляд у него был тяжёлый, испытующий, как тогда, при первой встрече.
— Не знаю, — сказал он честно. — Я без тебя не хочу. Но и тебя отрывать от школы, от детей, от Тани — тоже не хочу. Ты здесь нужна.
— А там я нужна? — спросила она.
— Там ты нужна мне, — ответил он. — Это другое.
Ночью, лёжа в темноте, она долго не могла уснуть. Розанов спал рядом — тяжело, без снов, дыша ровно и глубоко. Она прислушивалась к его дыханию и думала. Сибирь. Тайга? Или город? Она никогда не была дальше уезда. Двенадцать лет — этот посёлок, эта школа, эти тетради, эти запахи. Сможет ли она всё бросить? Или она — как мост: вросла в этот берег, и если её вырвать, то рухнет и она, и то, что она держала?
Но в ней, где-то глубоко, жило другое: желание бросить всё. Сменить жизнь, как меняют изношенное платье. Уехать с ним, хоть в Сибирь, хоть на край света, и там, в чужом месте, начать сначала. Не начальницей, не «железной Софьей», а просто женщиной, которая варит щи, ходит за водой и ждёт мужа с работы. Она представила себе эту картину, и у неё защипало в носу. Слишком хорошо, слишком правильно — значит, не сбудется.
В пятницу, когда Розанов ушёл класть последний прогон, Софья Андреевна решилась. Она сказала Тане:
— Собери-ка мне бельё. Платье, тёплую кофту, чулки. И гребень.
— Куда вы? — спросила Таня, округлив глаза.
— Пока не знаю. Но может статься — далеко.
Таня поняла. Не всё, но главное — что хозяйка собирается уехать с инженером. И от этой мысли у неё защемило в груди — не от обиды, а от страха остаться одной. Но она не заплакала, не стала отговаривать. Взяла узел, сложила всё аккуратно, прибавила ещё тёплый платок — «в Сибири-то холодно» — и поставила узел под лавку, на видное место.
В субботу вечером Софья Андреевна сказала Розанову:
— Завтра приёмка. Ты волнуешься?
— Очень, — признался он. — Не спал всю неделю.
— А давай сходим на мост. Сейчас. Ночью.
Он удивился, но не отказался. Ночь была тёплая, последняя летняя, с низкими звёздами и тонким месяцем, который висел над рекой, как обронённая серьга. Они взяли с собой фонарь — старый, керосиновый, с закопчённым стеклом, — и пошли по тропинке к реке.
Мост стоял во тьме — огромный, чёрный, похожий на спящего зверя. Сваи уходили в воду, и вода тихо плескалась у них, будто разговаривала с деревом. Пахло сырой доской, смолой, речной свежестью. Розанов поднял фонарь, и жёлтый свет выхватил из темноты тяжёлые перила, широкий настил, крепкие, в три ряда, брёвна.
— Вот, — сказал он, и голос его дрогнул. — Два месяца работы. Ночью и днём. Я каждую доску знаю.
Они прошли по мосту — медленно, ступая осторожно, чтобы не споткнуться. В середине, где река была глубже и шире, Розанов остановился, опёрся на перила и посмотрел вниз, на чёрную воду, в которой дрожал месяц.
— Знаешь, — сказал он, — я никогда не верил, что построю что-то настоящее. Всё временное, всё наскоро. А этот мост — на века. Может быть, сто лет простоит. И люди будут ходить, и никто не вспомнит, кто его строил. Но он будет.
— Я вспомню, — сказала Софья Андреевна.
Он повернулся к ней, взял за руки.
— Софья, я хочу тебя спросить. Не сейчас, когда всё закончится, а сейчас. Поедешь со мной? В Сибирь, в какую угодно глушь — я везде буду строить, а ты — учить. Или не учить, если не захочешь. Просто жить.
Она смотрела на него, на его лицо, освещённое снизу фонарём, — худое, заросшее, с глубокими тенями под глазами, — и понимала, что сейчас решается её жизнь. И что нельзя отвечать сгоряча. Это слишком важно.
— Андрей, — сказала она тихо, — я скажу тебе завтра. После приёмки. Когда мы оба будем знать, что будет с мостом.
Он кивнул, не отпуская её рук. Они стояли на середине реки, на новом, ещё не освящённом мосту, и вокруг была тишина — такая глубокая, что казалось, весь мир замер и слушает, что они скажут. Но они молчали. И этого молчания было довольно.
Обратно шли в темноте, фонарь почти догорел, и тропинку освещал только месяц. Софья Андреевна шла, держась за его локоть, и думала: «Завтра. Всё решится завтра. А сегодня пусть будет так — темнота, звёзды, его рука, и этот мост, который они перешли вместе. Может быть, первый и последний раз».
Дома, несмотря на поздний час, Таня не спала — сидела на лавке в кухне, обхватив колени руками. Увидев их, она обрадовалась, метнулась к печи, чтобы греть самовар, но Софья Андреевна остановила её:
— Не надо, Таня. Ложись спать. Завтра день тяжёлый.
Таня посмотрела на неё, на Розанова, потом взяла узел из-под лавки и молча унесла его обратно в каморку. Софья Андреевна заметила это, но ничего не сказала.
А ночью, когда Розанов заснул, она лежала и смотрела в потолок, и думала о том, что завтра мост выдержит — не может не выдержать. Завтра приедет комиссия, будет шум, будут споры, подписи, акты. А потом — поезд. Сибирь. Или не Сибирь? Или она останется здесь, в этой школе, с тетрадями и запахом капусты, и будет вспоминать это лето как сон?
Она не знала. И заснула только под утро, когда за окном уже заалело — первый день сентября, день приёмки, день, который перевернёт всё.
Кому понравилось ставьте лайки, а поделиться впечатлениями можно в комментариях
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :