После возвращения Софьи Андреевны их с Розановым отношения становятся явными для всего посёлка. Люди судачат, но открыто никто не перечит — боятся начальницу. Таня видит, как они изменились: меньше говорят, больше молчат друг подле друга, и в этом молчании — особый, хрупкий мир. В конце июня, в ночь на Ивана Купалу, они втроём идут к реке смотреть на воду, и там Софья Андреевна впервые при всех называет его Андреем. Розанов обещает показать ей чертежи моста, когда тот будет готов. А через два дня приходит телеграмма из управления: просят приехать в уезд для подписания новых смет.
О том, что инженер переселился в школу, в посёлке заговорили сразу. Но говорили шёпотом, потому что боялись Софью Андреевну — не как начальницу, а как человека, который может и ответить, и осадить, и при этом не повысить голоса, а только посмотреть так, что станет стыдно. Мельничиха Дарья, первая сплетница, попробовала было завести разговор в лавке при Софье Андреевне, но та, не повышая тона, сказала: «Дарья, вы бы лучше о своих курах заботились. Говорят, они у вас яйца перестали нести». Дарья побагровела и с тех пор молчала.
Впрочем, Софья Андреевна и сама чувствовала на себе взгляды — когда шла к реке за водой, когда возвращалась из лавки с кульком муки. Ей было неловко, но странным образом эта неловкость не вызывала в ней прежней желания спрятаться. Напротив, она шла с прямой спиной, и в её походке появилось что-то новое — то ли уверенность, то ли вызов. Таня, бежавшая рядом с коромыслом, восхищённо вздыхала.
Розанов эти сплетни, кажется, просто не замечал. Он уходил на стройку с рассветом, возвращался загорелый, с обветренными губами, пахнущий смолой и рекой. Вечерами они сидели на крыльце — уже по-летнему тёплыми, пахучими вечерами, когда над лугом встают туманы, а в темноте то и дело вспыхивают светляки. Таня обычно засыпала рано, и они оставались одни.
В один из таких вечеров Софья Андреевна спросила:
— Вы боитесь?
— Чего? — переспросил Розанов.
— Что люди говорят.
Он усмехнулся, закурил, долго смотрел на огонёк папиросы.
— Я, Софья Андреевна, мост строю, который может рухнуть, если я ошибусь на полвершка. Тут другие страхи. А людской язык — он как вода: пошумит и уйдёт в песок.
— Вы так думаете? — спросила она тихо.
— Уверен, — сказал он и посмотрел на неё так, что она опустила глаза.
Через неделю после её возвращения из уезда случилось то, что они оба, кажется, ждали и боялись: он остался у неё в комнате. Не на топчане в классе, а у неё. Таня, проснувшись ночью от жажды и пройдя босиком через кухню, заметила, что дверь в хозяйскую половину притворена плотнее обычного, и за нею — тишина какая-то особенная. Она не стала пить, вернулась на лежанку и долго лежала с открытыми глазами, слушая, как бьётся её собственное сердце. Ей было не противно, не страшно — ей было почему-то радостно и очень жалко Софью Андреевну, которая всю жизнь была одна.
Утром Розанов вышел на кухню раньше всех — сел к столу, положил голову на руки и так и сидел, пока Таня не вошла ставить самовар. Она поздоровалась, он поднял лицо — счастливое, растерянное, совсем молодое — и спросил:
— Таня, а блины будут?
— Будут, — ответила она и взялась за муку.
Софья Андреевна вышла через час — запоздавшая, с распущенными волосами, которых Таня никогда не видела неприбранными. Она смутилась, улыбнулась виновато, села напротив Розанова, и они долго молчали, глядя друг на друга, а Таня делала вид, что очень занята печкой. И в этом молчании было больше любви, чем в самых громких словах.
Так началась их странная, не освящённая никаким законом жизнь — втроём в маленькой школе, среди тетрадей, учебников, запаха чернил и сосновых дров. Розанов уже не пытался уйти в сторожку, даже когда трубу починили. Он перенёс чертежи в комнату Софьи Андреевны — разложил на столе, который стоял у окна, и по вечерам чертил, а она читала вслух — Чехова, которого он не понимал, но слушал внимательно, иногда переспрашивая: «А эта Анна Сергеевна — она дура?» И она смеялась, впервые за много лет настоящим, полным смехом.
Но покой этот был обманчив. Софья Андреевна знала, что он временный. Слишком хорошо знала, как устроена жизнь: приходит человек, привыкаешь, а потом — пустота. И каждый вечер, засыпая на его плече, она думала: «Уедет. Обязательно уедет». И от этой мысли у неё сводило живот, как перед экзаменом, которого боишься, но знаешь, что он будет.
Конец июня выдался душным, грозовым. За три дня не выпало ни капли дождя, воздух стал тяжёлым, как перед обмороком, и даже птицы пели вяло, через силу. Река обмелела, обнажив песчаные косы, и на стройке работы шли полным ходом — Розанов торопился, потому что опасался, что грунт снова поплывёт.
В ночь на Ивана Купалу Таня упросила Софью Андреевну пойти на реку. «Все идут, — сказала она, — девки венки пускают, костры жгут. А мы ни разу не были». Софья Андреевна не любила народных гуляний — считала их пустыми, дикими, — но посмотрела на Таню, на её горящие глаза, и согласилась. Розанов, когда узнал, только пожал плечами: «Ночь как ночь. Но если вы идёте — пойду и я».
На берегу собралось почти всё село — и свои, и с той стороны, и с дальних хуторов. Горело два костра, и в их свете лица казались красными, злыми, древними. Девки водили хороводы, мужики сидели поодаль с гармошкой, пили, смеялись. Софья Андреевна остановилась в тени, под старой ивой, и смотрела на это ожившее язычество с грустью. Розанов стоял рядом, курил, молчал. Таня убежала к костру и скоро закружилась в хороводе, визгливая, счастливая, как никогда.
— Она у вас выросла, — заметил Розанов, кивая на Таню.
— Да, — сказала Софья Андреевна. — Скоро шестнадцать. Ей бы замуж, а она всё при мне.
— А вы её отпустите?
— Отпущу. — Она помолчала. — Как и всех.
Он понял, что она говорит не только о Тане, и взял её за руку — холодную, несмотря на душную ночь.
У самого берега девки пускали венки по тёмной, почти чёрной воде. Венки плыли медленно, кружились, некоторые тонули сразу, другие уплывали далеко, к камышам. Кто-то заплакал — венок утонул, значит, не судьба.
— Пойдёмте и мы, — вдруг сказала Софья Андреевна и, не дожидаясь ответа, сорвала с головы простой венок из полевых цветов, который нацепила по настоянию Тани. — Я брошу. А вы смотрите.
Она подошла к воде, перекрестилась (зачем-то, хотя в Иванову ночь не крестятся), и бросила венок. Течение подхватило его, завертело, но не утопило — понесло вниз, к старой ветле, где вода была спокойней.
— Уплыл, — сказал Розанов, подходя. — Значит, быть чему-то.
— Чему? — спросила она, не глядя на него.
— Не знаю. Но хорошему.
Она повернулась, и в свете костра он увидел её глаза — блестящие, с лёгкой испуганной радостью.
— Андрей, — сказала она впервые, просто «Андрей», без отчества. — Ты правда веришь в хорошее?
Он обнял её за плечи, прижал к себе. Вокруг плясали, пели, кто-то полез в реку купаться, и во всей этой языческой полуночи было что-то первобытное, сильное, не имеющее отношения к их тихой, книжной любви.
— Я верю в мост, — сказал он, подумав. — А хорошее — оно само приходит. Или не приходит. Но сегодня — пришло.
На обратном пути Таня шла впереди, распевала что-то во всё горло, а они отстали на полсотни шагов. Месяц взошёл — жёлтый, низкий, как арбузная корка, — и осветил дорогу, все выбоины и колдобины. Софья Андреевна шла, опираясь на руку Розанова, и чувствовала, как усталость отступила, как на смену ей пришло что-то тягучее, сладкое, похожее на тот мёд, что она берегла в горшочке и съедала по чайной ложке в самые тяжёлые вечера.
— Знаешь, — сказала она, — а ведь я никогда не была на том берегу. Двенадцать лет смотрю на него издали, а там не была.
— Мост построим — сходим, — ответил Розанов.
— Построишь — уедешь, — тихо сказала она, и в голосе её не было упрёка — только констатация.
Он остановился, повернул её к себе, всматриваясь в лицо.
— А ты со мной? — спросил он.
Она не ответила. И он не настаивал.
Дома, когда Таня уже спала, они сидели на кухне при погашенной лампе — месяц светил в окно так ярко, что было видно каждую трещинку на столе. Розанов держал её руки в своих и говорил негромко, медленно:
— Я боялся всю жизнь. Сначала боялся экзаменов в институте. Потом боялся, что не найду работу. Потом боялся жены — что она уйдёт. Ушла. Потом боялся одиночества. Привык. А теперь боюсь тебя.
— Чего во мне бояться? — спросила она. — Я простая. Как ситцевая тряпка.
— В том и дело, — сказал он. — Простая. Настоящая. Такую не обманешь, с такой не поиграешь. И если уйду от тебя — это будет не просто уход, это будет грех.
— Не уходи, — прошептала она.
Он ничего не ответил, только поцеловал её в висок. И она поняла, что он не может обещать. Что он — как тот венок на воде: плывёт, куда течение несёт, и никто не знает, утонет или прибьётся к берегу.
Через два дня, когда они завтракали втроём, в дверь постучал посыльный со станции. Розанов взял телеграмму, прочитал, и лицо его сделалось жёстким, замкнутым — как в тот раз, когда приходило письмо от жены.
— Из управления, — сказал он, не глядя на Софью Андреевну. — Велят приехать. Сметы подписывать. И ещё там что-то про изменение проекта.
— Надолго? — спросила она, и голос её дрогнул.
— Не знаю. Дня на три, может, на четыре.
Она хотела сказать: «возьми меня с собой», — но не сказала. Неудобно. Не для того их положение, чтобы разъезжать вместе. Она — начальница школы, он — инженер. И никто не должен знать, что по ночам они спят в одной постели.
— Поезжай, — сказала она ровно. — Мы подождём.
Он посмотрел на неё благодарно и, кажется, с облегчением. И в этом взгляде она снова увидела то, чего боялась: он привык быть один, он легче переносил разлуку, чем она. А она — нет. Она уже не умела без него.
В тот же день он собрал чемодан, поцеловал её при Тане (не стесняясь — первый раз), и ушёл на станцию пешком, потому что лошади не нашлось. Софья Андреевна стояла на крыльце, пока его фигура не растаяла в полуденном мареве. Потом долго сидела у окна, глядя на пустую дорогу, и гладила край стола, за которым он чертил свои сваи и опоры.
Таня подошла, положила голову ей на колени и сказала:
— Он вернётся.
— Откуда ты знаешь? — спросила Софья Андреевна, не отрывая взгляда от окна.
— А куда он денется? — ответила Таня. — Мост не достроен. Да и вы — не достроены.
Софья Андреевна хотела рассердиться за глупые слова, но не смогла. Только погладила Таню по волосам — мелко, часто, как гладят кошку, когда на душе тяжело. А за окном всё плыл и плыл горячий воздух, и где-то далеко, за рекой, стучали молотки — рабочие без инженера продолжали бить сваи, потому что время не ждало. Так же, как жизнь не ждала, пока Софья Андреевна соберётся с мыслями и решит, что же ей делать с этим болезненным, сладким, похожим на припадок счастьем.
Кому понравилось ставьте лайки, а поделиться впечатлениями можно в комментариях
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :