Розанов остаётся в школе на несколько дней — трубу в сторожке никак не починят. Между ним и Софьей Андреевной устанавливается странная, почти семейная жизнь: вместе пьют чай, он помогает колоть дрова, она проверяет тетради при нём. Но внешнее спокойствие обманчиво — оба чувствуют, что между ними выросло что-то невысказанное, тяжёлое. Варвара Павловна приезжает без предупреждения, видит их вместе и увозит Софью Андреевну в уезд на три дня — якобы на совещание, на самом деле чтобы «отвлечь от инженера». Вернувшись, Софья Андреевна застаёт Розанова на крыльце: он не спал три ночи и ждал её.
Трубу в сторожке починили не на второй и не на третий день. Водопроводчик из города, которого Розанов выписал за свой счёт, приехал только в пятницу, покряхтел, залез под пол, вытащил оттуда мокрую тряпку, мышиное гнездо и обрывок старой газеты, после чего объявил, что нужна новая труба, а в посёлке её нет, и везти надо из уезда. Розанов слушал, курил папиросу за папиросой и не спорил. Софья Андреевна стояла на пороге школы и слышала каждое слово.
— Так сколько ждать-то? — спросила она, когда водопроводчик ушёл на станцию.
— Неделю, — ответил Розанов, не глядя на неё. — Может, две.
— Оставайтесь, — сказала она так спокойно, будто речь шла о погоде. — Вам куда идти? В сторожке жить нельзя, а в поле ночевать не лето ещё.
Он поднял на неё глаза, долго смотрел — так, что она отвернулась первой.
— Спасибо, — сказал он тихо.
Таня принесла ещё одно одеяло и положила на топчан в классе. Розанов перенёс туда свои чертежи, книжки, табак, папиросную бумагу. И начались те десять дней, которые Софья Андреевна потом вспоминала как время, прожитое не в реальности, а в каком-то полусне — светлом, тревожном, похожем на длинное утро перед грозой.
Он вставал рано — она слышала, как он осторожно, стараясь не шуметь, проходит в сени, умывается из рукомойника, потом уходит на стройку. Возвращался к обеду, и они ели втроём — Таня, Софья Андреевна, он. За столом говорили мало, но молчание было не тяжёлым, а тем особенным, уютным, какое бывает у людей, которым уже не надо объяснять, кто они друг другу. Таня, вначале настороженная, скоро привыкла и перестала подглядывать — стала вести себя так, будто инженер всегда жил в школе. Даже вешать его пальто на гвоздь у входа — и то вошло в привычку.
После обеда Розанов уходил опять, а вечером, часов в восемь, возвращался. Тогда Софья Андреевна ставила самовар, и они сидели в большой комнате при лампе — он просматривал чертежи, она читала или проверяла тетради. Иногда, положив карандаш, он смотрел на её лицо, освещённое сбоку, и она чувствовала на себе этот взгляд, но не поднимала глаз. Боялась увидеть в нём то, что заставит её сделать шаг, которого потом не исправить.
Однажды, под вечер, он отложил бумаги и сказал:
— Софья Андреевна, а вы когда-нибудь были счастливы?
Она подняла голову. Вопрос был неожиданный, и она не знала, что ответить.
— Не знаю, — сказала она честно. — Наверное, да. Когда школу построили — была счастлива. Когда первый выпуск у меня прошёл — сидела и плакала от радости. Вот так, в одиночестве. Это, наверное, и есть счастье.
— Это не счастье, — сказал он твёрдо. — Это гордость. Счастье — это когда ты не один. Когда есть кто-то, кто спросит: «устала?» — и сам знает ответ.
Она отложила книгу.
— Андрей Ильич, — спросила она тихо, — вы о себе или обо мне?
— О нас, — ответил он после паузы.
Лампа мигнула — наверное, кончался керосин. Софья Андреевна встала, подлила из канистры, поправила фитиль. Свет стал ярче, но в углах комнаты всё равно лежала густая, тёплая тьма.
— Я одна уже двенадцать лет, — сказала она, не оборачиваясь. — Привыкла. И вам советую привыкать. Нельзя жить надеждой на другого человека. Он может уйти, заболеть, умереть. А ты останешься — с пустыми руками.
— Тогда зачем вы? — спросил он хрипло. — Зачем вы меня кормите, поите, сушите моё пальто у печки? Зачем ждали три дня, когда я в городе был?
Она повернулась. Глаза её блестели — не то от слёз, не то от отсвета лампы.
— А вы не догадываетесь? — спросила она.
Он встал. Они стояли друг против друга — три шага, стол, самовар между ними. Розанов перевёл взгляд на самовар, на запотевшие бока, на пар, тонкой струйкой поднимавшийся к потолку.
— Догадываюсь, — сказал он глухо. — Боюсь только. Ошибиться боюсь. Один раз уже ошибся.
— Я не ваша жена, — сказала она просто. — Я другая. Может быть, хуже. Может быть, лучше. Не знаю.
Он шагнул к ней — медленно, как к краю обрыва, — и взял за обе руки. Ладони у него были сухие, горячие, с мозолями от карандаша и от топора. Она не отняла рук.
— Софья, — сказал он. — Я ведь ничего не могу вам обещать. Мост дострою — неизвестно, куда пошлют. Может, в Сибирь, может, на Кавказ. А вы — здесь. У вас школа, у вас дети, у вас Таня.
— У меня ничего нет, — ответила она шёпотом. — Есть только я. И вы. И это вот — сейчас. Остальное — потом.
Он наклонился и поцеловал её в губы — первый раз, неловко, почти по-мальчишески, задев зубами её нижнюю губу. Она не отстранилась, не заплакала, не засмеялась. Только стояла и чувствовала, как мир вокруг неё меняется — теряет резкость, становится мягким, податливым, как глина в руках гончара.
— Спасибо, — сказал он, отстранившись. — Я теперь буду знать, что это возможно.
— Что именно? — спросила она.
— Что меня можно любить, — ответил он и, повернувшись, вышел в класс, плотно притворив за собой дверь.
Она осталась одна. Самовар уже потухал, и в комнате стало прохладно. Она постояла, прижимая ладони к щекам — они горели. Потом медленно, как после долгой болезни, прошла к себе, легла и долго не могла уснуть, повторяя про себя: «Было. Это было. Не приснилось».
Наутро, когда она вышла заваривать чай, он уже сидел на кухне в рубашке поверх кальсон — неприбранный, с нечёсаными волосами, — и пил воду прямо из ковша. Увидев её, он смутился, хотел уйти, но она остановила его взглядом.
— Садитесь, — сказала она, как всегда. — Сейчас самовар поставлю.
Он сел. И с этого утра они стали жить так, будто век прожили вместе — без лишних слов, без объяснений, без обещаний. Таня смотрела на них и, кажется, всё понимала, но молчала, только иногда, когда Софья Андреевна проходила мимо, дотрагивалась до её руки — легко, чуть заметно, как бы говоря: «Я с вами, я ничего не скажу».
Но покой этот был недолгим. Через день, после обеда, когда Розанов ушёл на стройку, к крыльцу подкатила бричка, и из неё выпорхнула Варвара Павловна — в дорожном платье, с саквояжем, с неизменным золотым зубом на солнце.
— Соня, — сказала она, чмокнув Софью Андреевну в щёку, — собирайся. Едем в уезд. Совещание земских учителей завтра, ты не получила повестку? У меня лишняя лошадь.
Софья Андреевна растерялась. Повестку она действительно не получала.
— Варя, я не могу. У меня здесь… дела.
— Дела подождут, — отрезала инспекторша и, понизив голос, добавила: — Я наслышана, Соня. Я всё знаю. Ты нуждаешься в отдыхе. Три дня — и ты дома.
Софья Андреевна взглянула на неё, и в этот момент поняла: Варвара Павловна приехала не за ней — приехала разлучить. На время. Чтобы остыла. Чтобы одумалась.
— Хорошо, — сказала она глухо. — Едем. Только Тане скажу.
Таня, узнав, заплакала, но не посмела перечить. Софья Андреевна сложила в узелок чистое бельё, гребень, мыло, взяла пальто и, уже садясь в бричку, оглянулась на сторожку, на школу, на дорогу, по которой вот-вот должен был вернуться Розанов. Не дождалась. Варвара Павловна хлестнула лошадь, и бричка покатила, подпрыгивая на кочках.
Три дня в уезде тянулись как три года. Совещание было пустым, говорили о нормах и правилах, о новых программах, о методе звукового обучения грамоте. Софья Андреевна сидела в зале, кивала, подписывала бумаги, но мыслями была там — в школе, на кухне, где на столе остывает самовар. На второй день она написала Тане короткую записку: «Как он?» — и получила ответ: «Приходит каждый вечер, сидит на крыльце, курит. Ничего не говорит. Ест плохо».
На третий день она сбежала с совещания до обеда, поймала попутную подводу и к вечеру была уже в посёлке. Солнце садилось, в воздухе пахло нагретой землёй и ромашками. Она вышла у лавки и пошла к школе пешком, торопясь, почти бегом, хотя не хотела себе признаваться, почему так спешит.
Издалека увидела его. Он сидел на крыльце школы — на нижней ступеньке, в расстёгнутой рубашке, с папиросой в пальцах. Рядом лежала его палка, которой он иногда опирался на стройке. Он не заметил её, смотрел куда-то в землю, в одну точку, и лицо его было такое, будто он заболел — желтоватое, с кругами под глазами, с потерянным, беспомощным выражением.
Она подошла и остановилась перед ним. Он поднял голову, узнал, и лицо его переменилось — словно кто-то зажёг лампу в тёмной комнате.
— Вернулась, — сказал он не то вопросом, не то утверждением.
— Вернулась, — ответила она.
Он встал, шагнул к ней и, не говоря ни слова, обнял — крепко, как обнимают спасителя, как обнимают тех, кто вытащил тебя из ледяной воды. Софья Андреевна прижалась щекой к его плечу и почувствовала, что он дрожит — не от холода, от чего-то другого.
— Я три ночи не спал, — сказал он ей в макушку. — Думал, ты не вернёшься.
— Это она меня увезла, — прошептала Софья Андреевна. — Я не хотела.
— Теперь я знаю, — сказал он. — Теперь точно знаю.
Она подняла лицо и увидела его глаза — влажные, счастливые, испуганные. И поняла, что с этого вечера они оба перешли какую-то черту, за которой нет возврата к прежней жизни — к одиночеству, к тишине, к привычному порядку вещей. И что теперь будет либо всё, либо ничего.
В кухне Таня, увидев их обнявшимися на крыльце, улыбнулась, отвернулась и начала ставить самовар, не дожидаясь, пока её попросят.
Кому понравилось ставьте лайки, а поделиться впечатлениями можно в комментариях
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :