Розанов уезжает в город на три дня, и Софья Андреевна остаётся одна, чувствуя, как тишина становится тяжелее с каждым часом. Таня, видя её состояние, пробует заговорить, но натыкается на молчание. Розанов возвращается поздним вечером — усталый, с жёстким выражением лица, — и просит разрешения переночевать в школе, потому что в сторожке прорвало трубу. Ночью они сидят на кухне, и он говорит ей то, чего не говорил никому.
Он уехал на станцию на рассвете. Софья Андреевна слышала, как скрипнула дверь сторожки, как шаги зазвучали по сухой земле — твёрдо, быстро, без оглядки. Она лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок, где уже серело, и не двигалась. Таня ещё спала. В школе было тихо так, что слышалось, как за стеной шевелится мышь.
Три дня. Три дня без него.
Первый день прошёл в делах. Софья Андреевна начисто переписала ведомости, проверила все тетради до последней страницы, переставила книги на полках по алфавиту — это заняло почти шесть часов, потому что она то и дело останавливалась и смотрела в окно. На дорогу, в сторону станции. Там было пусто.
К вечеру она сварила картошки, поела с Таней молча, а потом вышла на крыльцо. Догорал долгий майский закат — небо на западе горело багрянцем, переходящим в фиолетовое, а над рекой поднимался туман, густой и молочный, как парное молоко в кринке. Стройка за рекой затихла — без Розанова мужики разошлись по домам, и только торчащие сваи чернели на фоне светлой воды.
— Софья Андреевна, — окликнула её Таня из сеней. — Вы простудитесь.
— Сейчас, — ответила она и не ушла. Простояла ещё с полчаса, глядя в одну точку, пока туман не скрыл реку целиком.
На второй день ей сделалось дурно. Не то чтобы заболела — просто закружилась голова, когда она наклонялась над ящиком с мукой, и пришлось сесть на лавку, бледную, с трясущимися руками. Таня подала воды, заглянула в лицо и спросила:
— Вы по нему тоскуете?
— Оставь, — сказала Софья Андреевна тихо, без строгости. — Не надо.
Таня оставила, но с того часа смотрела на неё как на больную — с жалостью и каким-то растерянным уважением, которое бывает у детей, когда взрослый вдруг оказывается слабее их.
В полдень прибежал мельник Герасим с вестью: Розанов объявился в городе, видели его в управе, спорил с каким-то важным чиновником, хлопал дверью. Потом заходил в трактир и пил чай один, без закуски, долго сидел с какими-то бумагами.
— Что ж он там забыл? — вслух подумала Софья Андреевна и сама испугалась своих слов.
Герасим пожал плечами:
— Дела, чай. Мост не построишь, сидючи на печи.
Она не стала расспрашивать. Отослала мельника, закрыла дверь и долго стояла в сенях, прижавшись лбом к холодной притолоке. «Что со мной? — думала она. — Что это? Я не девочка, чтобы ждать у окна». И в тот же миг поняла, что ждёт. Всей собой ждёт — каждой клеткой, каждой морщинкой на руках, каждым седым волоском, который она замазывала хной, но он всё равно проступал у висков.
На третий день она встала затемно, затопила печь, замесила тесто на пироги — с капустой, с яйцом, с зелёным луком. Таня только диву давалась: никогда прежде начальница не пекла столько кряду. К обеду пирогов набралось полных два противня, румяных, пухлых, с золотистой корочкой. Софья Андреевна накрыла их чистым рушником и поставила на стол, а сама села у окна.
Она ждала. Таня ждала тоже, но помалкивала.
В шестом часу вечера, когда солнце уже клонилось к закату, на дороге показалась пыль. Сначала маленький клубок, потом больше — телега. Софья Андреевна встала, поправила косынку, пригладила волосы и замерла. Сердце колотилось где-то в горле, и она зажала рот рукой, чтобы не закричать.
Телега подъехала к школе. Из неё вылез Розанов — в том же пальто, с тем же свёртком, но другой. Не тот, что уезжал. Он похудел за три дня, осунулся, и глаза у него были не растерянные, а злые — злые и решительные одновременно. Он расплатился с возницей, подошёл к крыльцу и остановился, глядя на Софью Андреевну снизу вверх.
— Здравствуйте, — сказал он.
— Здравствуйте, Андрей Ильич, — ответила она ровно. — Заходите.
Он вошёл. Таня уже накрывала на стол, и пироги пахли так, что у Розанова, кажется, заурчало в животе. Но он не сел — постоял посреди комнаты, помялся, потом сказал:
— Я вам помешаю, если попрошусь сегодня переночевать? В сторожке воду прорвало — трубу, наверное, разморозило. Я ещё днём заглядывал — там по колено.
— Переночуете здесь, — сказала Софья Андреевна. — У нас в классе есть топчан, Таня постелет.
Розанов кивнул и только тогда сел. Таня подала ему тарелку, он взял пирог, откусил и зажмурился — то ли от вкуса, то ли от усталости, то ли от того, что боялся заплакать.
Ели молча. Вечер надвигался быстро — майская короткая ночь, когда и поспать-то толком не успеешь, а уж рассвет на дворе. Самовар шипел, как рассерженный кот. За окнами темнело, и в комнате стало уютно, тепло, по-домашнему.
После ужина Таня постелила Розанову в классе — на старом топчане, покрытом серым одеялом, положила подушку, набитую куриным пером, и ушла спать, но, конечно, не легла, а притаилась за дверью, слушать.
Розанов не ложился. Он вышел в большую комнату, где Софья Андреевна мыла посуду, и встал у окна, спиной к ней.
— Софья Андреевна, — начал он и замолк.
— Говорите, — сказала она тихо. — Всё равно не усну.
Он повернулся. Лицо его в свете лампы было жёстким, почти неприятным — таким она ещё не видела.
— Я был в городе. Встречался с женой. Она приезжала на три дня, сняла комнату у своих знакомых. Мы говорили. Долго. Я думал — решу, а не решил. — Он провёл рукой по лицу, будто стирал паутину. — Она плакала, говорила, что жить без меня не может. А я смотрел на неё и не верил. Потому что три года молчала. Три года я писал ей — она не отвечала. А теперь вдруг заскучала.
— И что вы? — спросила Софья Андреевна, вытирая чашку. Руки её не дрожали — только сейчас, когда она заметила это, удивилась себе.
— Я сказал: подожди. Дай мне достроить мост. А она — нет, бросай всё, уезжай сейчас, иначе поздно. — Он усмехнулся, горько, по-своему. — И я понял, что для неё мост — это пустяк. Пыль. А для меня — жизнь.
Он подошёл к столу, сел напротив неё, положив локти на столешницу.
— Я отказал. Сказал, что приеду, если она подождёт до осени. Она захлопнула дверь и ушла. Я остался в пустой комнате. И понял, что… — Он запнулся.
— Что? — спросила Софья Андреевна, не поднимая глаз.
— Что я хочу не к ней. Я хочу к вам. Сюда. В эту глушь, в эту школу, к этим пирогам. — Голос его дрогнул, и он положил голову на руки, как усталый ребёнок. — Только ведь и здесь я чужой. И вам я чужой. И мост дострою — уеду. Или не уеду? Не знаю.
Она поставила чашку на стол, села напротив, и долго смотрела на его макушку — на редкие уже волосы, на то, как напряжены плечи.
— Андрей Ильич, — сказала она тихо, — вы не чужой. Вы просто… человек. Как все. У всех у нас — ни кола ни двора. Я, например, за тридцать пять лет ни разу не была любима. Ни разу. И вот сейчас — не знаю, любовь это или жалость, или привычка, — но я боюсь. Боюсь, что вы уйдёте, и я останусь опять одна. И буду вспоминать эти вечера — до самой старости.
Он поднял голову, и в глазах его стояли слёзы — удивительные, не мужские слёзы, которых он, наверное, сам стеснялся. Он взял её руку и поцеловал — не в губы, не в щёку, а в пальцы, в обветренные, в трещинках, в заусенцах. Поцеловал так, как целуют икону — с благоговением и болью.
— Софья, — позвал он в первый раз, без отчества. — Я не знаю, что будет. Но сегодня я здесь. И я никуда не уйду. Хотя бы сегодня.
Она не ответила. Она смотрела на его голову, склонённую над её рукой, и чувствовала, как по спине бегут мурашки — не от холода, от тепла. И думала: «Господи, дай мне сил. Дай мне сил не испугаться. Дай мне сил не разрушить это своей глупой гордостью». А вслух сказала только:
— Спать вам надо. Завтра на стройку.
Он поднялся, не выпуская её руки. И вдруг, словно решившись, наклонился и поцеловал её в лоб — легко, сухо, как целуют сестру или старую подругу. А ей показалось, что этот поцелуй — прощальный. Или нет? Она уже не понимала.
Он ушёл в класс, и слышно было, как он раздевается, как скрипит топчан. Софья Андреевна погасила лампу и осталась сидеть в темноте. В окно глядела луна — полная, жёлтая, с отчётливыми пятнами, похожими на глаза. И она смотрела на луну, а думала о том, что в тридцать пять лет жизнь только начинается. Или заканчивается. Или никогда не начиналась, а было одно только ожидание — долгое, бесплодное, как апрельский дождь, который идёт и идёт, а земля всё не может напиться.
За стенкой, в классе, Розанов не спал — она слышала, как он ворочается, вздыхает, потом затихает. И тогда она прошептала в темноту:
— Останься. Пожалуйста.
Никто не ответил. Только ветер прошелестел в берёзах — не то «да», не то «нет». И она так и не поняла, что же он сказал ей тогда, этот майский, бессонный ветер.
Кому понравилось ставьте лайки, а поделиться впечатлениями можно в комментариях
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :