В тот день помню, дверь моего медпункта тихонько приоткрылась, и на пороге показалась Варя, Варвара Матвеевна наша. Принесла баночку липового меда, свежего, тягучего. «Это вам, теть Валь, дед велел передать, чтоб не болели», - улыбнулась светло, поправила платок и упорхнула. А я смотрела ей вслед, на статную ее фигуру, на русую косу, и думала: сколько ж воды утекло. Ведь помню я ее еще крошечным свертком, из-за которого в нашем Заречье такая буря бушевала, что, казалось, крыши с домов посрывает.
Семья-то у них была строгая. Дед Варин, Матвей Савельич, на всю округу славился как мужик-хозяйственный. Хозяйство держал так, что комар носа не подточит - всё свое, от гвоздя до каравая. Изба рублена еще его отцом на совесть. Сам Матвей - высоченный, плечистый, кузнец бы позавидовал, а характер - не подступись. Жили они с женой Пелагеей, тихой да кроткой женщиной, душа в душу, да только горе у них случилось: старший сынок в реке утонул, когда еще мальцом был. Вся любовь и вся строгость отцовская на младшую дочку Дашку обрушилась.
Берег он ее, пылинки сдувал. Мечтал, что отдаст за хорошего парня из местных, крепкого хозяина. А Дашка… Эх, молодость, ветер в голове. Приехали тогда, к нам в район на уборку урожая студенты, был там один, Виктор Горшков. Видный из себя, языкастый, на гитаре бренчал у сельского клуба так, что девки млели. Вот и Дашка наша сомлела. Крутила с ним любовь тайком, за околицей. А по осени Витька этот собрал свой нехитрый скарб да и след простыл. Укатил в свои края, только его и видели.
А зимой Дашка в ноги отцу упала.
Батюшки, что ж в тот вечер творилось-то! Я как раз мимо их двора шла с вызова, слышу - крик такой, что собака в будку спряталась.
- Ты где совесть свою потеряла?! - гремел Матвей Савельич, и голос его срывался так, что мороз по коже шел. - Позорище! Всю жизнь честно жил, в глаза людям прямо смотрел, а ты?!
Дашка голосила в три ручья, Пелагея у печки выла, фартуком лицо закрыв. Матвей тогда кулаком по столу так грохнул, что чугунок с картошкой подпрыгнул.
- Чтоб духу этого приблудного в моем доме не было! - кричал он, а сам белый весь, как полотно.
Я тогда не выдержала, зашла к ним, накапала Матвею валерьянки в граненый стакан. Руки у него ходуном ходили, а в глазах - такая боль, милые мои, что словами не передать. Не злоба это была, а крушение всего его мира. Гордость мужская, отцовская, вдребезги разлетелась.
Всю зиму Дашка из дому носа не казала. По деревне, вестимо, шепотки пошли. У колодца бабы языками цокали, у автолавки перешептывались. Матвей Савельич с тех пор сник, постарел будто лет на десять. Идет по улице - взгляд в землю, ни с кем не здоровается. А как срок пришел, родилась девочка. Крепенькая, горластая. Варей назвали.
Принесли кулек в дом. Пелагея над внучкой воркует, Дашка от усталости да от горя своего девичьего места себе не находит. А Матвей… Матвей будто ослеп и оглох. Пройдет мимо люльки сплетенной, даже глазом не поведет. Словно и нет в избе живой души. «Сама нагуляла, сама и расхлебывай», - бросил он дочке, отворачиваясь к стене.
Несколько месяцев так жили. Тяжело жили, как под толщей льда. А потом случай вышел.
Помню, зашла я к ним давление Пелагее померить. Лето стояло, пахло во дворе скошенной травой да дымком из бани. Пелагея мне и говорит: «Семёновна, посиди минутку, я к соседке за дрожжами сбегаю, тесто ставить надо, а Дашка на огороде поливает». Убежала. Я в комнате тонометр убираю, а Матвей Савельич у печи сидит, ботинки подшивает, супится.
И тут Варя в люльке проснулась. И как зайдется плачем! Сначала тихонько закряхтела, а потом звонко так, требовательно.
Я шаг было сделала к ней, да смотрю - Матвей шило отложил. Половицы скрипят, тяжело так скрипят под его сапогами. Подошел он к люльке. Стоит, смотрит. Руки свои огромные, мозолистые, в которых сила медвежья, за спину спрятал.
- Чего надрываешься? - буркнул он грубо, а голос-то дрожит. - Мокрая, поди?
Девочка затихла на секунду, глазенки распахнула, уставилась на него. А потом ручонку крохотную из-под одеяльца выпростала и в воздухе ей махнула.
Матвей Савельич вздохнул тяжело, оглянулся на дверь - не войдёт ли кто? Да и потянулся в люльку. Осторожно так, словно хрусталь берет, подхватил этот сверток.
Я стою дышать боюсь. А он прижал ее к своей выцветшей рубашке , качает неумело и шепчет:
- Ишь ты, глазастая какая… Притихла… Ну будет, будет тебе заливаться-то. Расти давай, егоза.
И вот, знаете, дорогие мои, как весной лед на нашей речке трескается - с грохотом, с шумом, так и сердце старого Матвея в ту минуту раскололось, и вся обида из него вытекла. Осталась только любовь. Такая чистая, такая щемящая, что я сама у косяка слезу тайком смахнула.
С того дня всё переменилось. Дашка вскоре замуж вышла. Хороший парень попался, Тимофей-тракторист. Мужик работящий, дом свой имел - старенький, да уютный.
Расписались они тихо, без свадьбы. Перебралась Дашка к мужу. Варю, ясное дело, к себе забрала, да только девчонка всё равно почти всё время у деда с бабкой пропадала - тянуло её в родной дом. А как пришла пора в первый класс идти, так и вовсе почти всё время там пропадала. От Матвея-то до школы два шага бежать, а от Тимофеева двора - через всю деревню топать. Дашка и противиться не стала, видела же, что отец без внучки ну просто дышать не может.
Так Варя и осталась в большом дедовом доме. Господи, как же он ее любил! Это ведь не рассказать словами. Идет, бывало, Матвей с пасеки, уставший, пчелами покусанный, а Варя к нему бежит по пыльной дороге, ручонки тянет: «Деда!» Он ее на закорки посадит и несет, гордый, словно царь. Под старой яблоней он ей качели смастерил, сам доски рубанком выстругал, чтоб ни одной занозинки не было. Вечерами сидит с ней на завалинке, сказки про леших да домовых рассказывает.
А уж если кто косое слово про девочку скажет… Был случай у сельпо. Стояли бабы в очереди за свежим хлебом, ну и языки чесали. Рая-соседка, языкастая баба, ляпнула: «Вон, Матвеева-то безотцовщина бежит, платье новое нацепила».
Матвей как раз за спичками подходил. Услыхал. Подошел к Рае вплотную, глаза сузил, желваки на щеках заиграли.
- Ты, - говорит тихо, но так, что вся очередь притихла, - роток свой закрой. Еще раз услышу - я тебе твой забор по бревнышку раскатаю. У нее отец есть. Я ей отец. Поняла?
Больше в деревне Варю никто кривым словом не смел назвать.
Шли годы, летели, как птицы перелетные. Варя выросла - на загляденье девка. Умная, спокойная, вся в деда пошла характером - рассудительная. Школу закончила, собралась в район, в медицинское училище поступать. Матвей Савельич гордился ею страшно, костюм свой парадный достал, отгладил, чтоб с внучкой на экзамены ехать.
И тут, как гром среди ясного неба, объявляется в нашем Заречье гость.
Сижу я у себя, вижу в окно: пылит по дороге новенький служебный «УАЗик». Подкатывает прямо к воротам Матвея Савельича. Выходит оттуда мужчина - грузный, в пиджаке хорошем, портфель в руках. Глянула я - батюшки! Да это ж Витька Горшков! Тот самый студент. Только теперь он в районе большой человек стал, председатель райпотребсоюза.
Как потом мне Пелагея со слезами рассказывала, приехал он не просто так. Оказалось, жил он богато, дом в районе кирпичный отстроил, должность высокую занимал. Да только жена его хворала по-женски, детей так и не нажили. Пусто было в доме, пусто на душе. Вот и вспомнил, что где-то в деревне у него родная кровь бегает.
Зашел он к Матвею во двор. На столе под яблоней самовар кипит, Пелагея пироги с капустой выставила. Варя сидит, книгу читает. Матвей Савельич как гостя увидел - потемнел весь. Встал, как медведь перед берлогой, руки на груди скрестил.
Виктор гостинцы на стол выложил - конфеты дорогие городские. Говорит гладко, складно:
- Здравствуй, хозяин. Здравствуй, дочка. Знаю, виноват я кругом. Молод был, глуп. Но теперь исправить всё хочу.
Повернулся к Варе, голос мягким сделал, ласковым:
- Варечка… Варвара. Я ведь узнавал про тебя. Ты в медучилище собралась? Зачем тебе эта морока? Поехали со мной в район. Я тебя в сельскохозяйственный техникум без экзаменов устрою. Жить будешь в моем доме кирпичном, как сыр в масле кататься. И наследство всё мое тебе достанется. Одно только условие…
Виктор замялся, глаза отвел, но потом прямо посмотрел:
- Запишу я тебя на свою фамилию. И отчество мое возьмешь. Будешь Варвара Викторовна Горшкова. Все по закону, по справедливости.
Повисла над двором тишина тяжелая. Только пчелы гудят да самовар посапывает. Пелагея край фартука в руках комкает. Матвей Савельич стоит, словно к земле прирос, ни жив ни мертв. Смотрит на внучку, а у самого в глазах страх бьется. Старческий, беспомощный страх. Понимал старик: что он ей, кроме старой избы да меда, дать может? А там - богатство, будущее сытое. Поник Матвей, плечи опустил, будто разом всю силу потерял, и сказал глухо:
- Твоя жизнь, Варя. Решай сама. Осуждать не стану.
Варя встала из-за стола. Отложила книгу. Посмотрела на заморские конфеты, на важного районного начальника. Лицо у нее было спокойное-спокойное.
Подошла она не к Виктору, а к деду. Положила свою теплую, молодую ладонь на его напряженное плечо. Погладила ласково.
- Спасибо вам, Виктор Николаевич, за предложение, - голос у нее зазвенел, как чистый ручей. - За заботу спасибо. И за отчество новое. Да только - Варвара Матвеевна я. И другого мне не надо. И деда своего ни на какие кирпичные хоромы не променяю.
Виктор аж поперхнулся:
- Да ты не понимаешь, глупая! Я ж тебе всё отдам!
Варя улыбнулась. Не гордо, не зло, а с такой безграничной нежностью глядя на деда, что у того губы задрожали.
Виктор постоял, губами пожевал, понял, что не купить ему эту девчонку. Собрал свой портфель, хлопнул калиткой, сел в свой «УАЗик» и укатил. И больше мы его в Заречье не видели.
А Матвей Савельич тогда сел на лавку, обнял Варю за пояс, уткнулся лицом в ее передник и заплакал. Плакал наш старый кремень, и слезы эти смывали всю ту боль, что копилась в нем почти двадцать лет. И Пелагея рядом плакала, гладя их обоих по спинам.
Прошло несколько лет, Варя наша отучилась, фельдшером стала, ко мне вот на смену готовится. Замуж за хорошего парня местного вышла, Матвею Савельичу правнука недавно родила. Старик-то наш сдал, конечно, годы берут свое, но как правнука на руки берет - снова будто горы свернуть готов.
Вот и думай потом, что сильнее - зов крови, деньги большие или любовь эта тихая, деревенская, что из года в год трудом да заботой взращивается? А вы как считаете, милые мои? Смогла бы Варя счастливой стать, если б в район уехала и отчество сменила?
Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.