Телефон зазвонил в девять двенадцать. Надя запомнила, потому что только что посмотрела на часы. Ждала мужа. Он обещал быть к девяти.
На экране высветилось «Геннадий Петрович». Свёкор. Он не звонил никогда. За семь лет брака ни разу.
Она взяла трубку и сказала:
– Алло?
Молчание. Потом кашель, тот самый, сухой и прерывистый, который она узнала бы из тысячи. Геннадий Петрович курил сорок лет, и лёгкие давно перестали ему это прощать.
– Надюш, – сказал он. – Ты можешь говорить?
– Могу. Что случилось?
Опять молчание. Она слышала, как он дышит, и почему-то сжала край стола. Пальцы побелели, но она этого не заметила.
– Я не знаю, как это сказать. Но если не скажу, потом себе не прощу.
Она опустилась на табуретку. Медленно, будто внутри что-то потянуло вниз. На столе стоял Лёшкин рисунок: дом, три человечка, солнце с лучами. Придавлен солонкой, чтобы не сдуло сквозняком.
– Говорите, Геннадий Петрович.
И он заговорил.
Надя познакомилась с Костей на дне рождения подруги. Ей было двадцать шесть, ему двадцать восемь. Он пришёл в синей рубашке, на один размер больше нужного, и весь вечер подливал ей воду. Не вино. Воду. Это её тронуло, хотя она не могла объяснить почему.
Он был из тех мужчин, которых мамы называют «надёжный». Рост сто восемьдесят два, широкие плечи, руки рабочие, с мозолью на правой ладони от руля. Работал логистом, ездил много. Она привыкла к его отъездам быстро, потому что он всегда возвращался.
Или ей казалось, что возвращался.
Свадьбу сыграли через год. Тихую, на тридцать человек, в ресторане у речного вокзала. Геннадий Петрович тогда произнёс тост: «Береги её, Костя. Таких мало». Костя кивнул и поцеловал её в висок. А она подумала: вот оно. Вот то самое.
Лёшка родился через два года. Крупный, четыре кило сто, с Костиным подбородком и её глазами. Карими, чуть раскосыми. Костя плакал в роддоме. Стоял за стеклом и плакал, вытирая нос рукавом куртки.
Она хранила эту картинку внутри себя, как доказательство. Что всё настоящее. Что ей не показалось.
Первые странности начались два года назад. Не сразу. Не так, чтобы вдруг стало понятно. Скорее как трещина в стене: сначала еле заметная, потом уже не замазать.
Костя стал задерживаться. Не каждый день, но часто. Раз в неделю, потом два. Он говорил: «Рейсы, Надь. Сезон». Она кивала. Верила, потому что хотела верить.
Потом он перестал класть телефон на стол. Раньше бросал экраном вверх, рядом с тарелкой. А теперь убирал в карман. Или оставлял в прихожей, на полке с ключами. Она заметила, но не сказала ничего.
А в феврале прошлого года, когда Лёшке исполнилось четыре, Костя забыл про утренник в детском саду. Просто забыл. Она звонила ему трижды, он не брал. Потом перезвонил через сорок минут и сказал: «Был на совещании, прости». Голос был обычный. Спокойный. Никакого совещания.
Она знала это. Не проверяла, не шпионила. Нутром почуяла. Как собака чует грозу за час до первой молнии.
Но не стала ничего делать. Убрала телефон. Помыла яблоки Лёшке. Порезала на четвертинки, как он любит. И больше не звонила мужу в тот день.
Геннадий Петрович жил один. Жена его, Тамара Ильинична, умерла пять лет назад от инсульта. Быстро, в больнице, не приходя в сознание. Он остался в трёхкомнатной квартире на Волгоградском проспекте. С котом, с телевизором и с привычкой гулять до магазина каждое утро в восемь.
Он был из тех мужчин, которые не лезут. Никогда не учил Надю, как солить борщ, не комментировал, как она воспитывает внука. Приходил по субботам, приносил Лёшке киндер-сюрприз и сидел в кресле, листая газету. Уходил ровно в шесть.
Она уважала его за это. За молчание, которое не давило, а просто было.
И вот он звонил. В девять двенадцать. Впервые.
– Надюш, он тебе врёт.
Её рука дрогнула. Она переложила телефон к другому уху и посмотрела на дверь. Лёшка спал в комнате, она слышала его дыхание через приоткрытую дверь.
– Что вы хотите сказать?
– Я видел его вчера. С женщиной. Возле торгового центра на Мичуринском. Они стояли у машины. Его машины.
Надя закрыла глаза. Потолок поплыл. Нет, не потолок. Она просто слишком крепко зажмурилась, и в темноте начали мелькать цветные пятна.
– Может, это коллега? – сказала она. Голос был ровный, она сама удивилась.
– Надюш. Коллег так не обнимают.
Тишина. Часы на стене тикали. За окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку и исчез.
– Я не хотел звонить, – сказал Геннадий Петрович. – Неделю думал. Но ты хорошая баба, Надюш. Ты не заслужила.
Она молчала. Пальцы нашли солонку и сжали её так, что почувствовала каждую грань.
– Спасибо, Геннадий Петрович.
– Прости меня.
– Не за что.
Она положила трубку. И только тогда увидела, что на экране мигает значок записи. Телефон записал весь разговор. Она не помнила, когда нажала. Может, машинально, когда перекладывала из руки в руку. А может, что-то внутри уже знало.
Она не стала слушать запись. Не в тот вечер. Просто убрала телефон в ящик комода, под Лёшкины колготки, и легла.
Спать не получалось. Она лежала на спине, смотрела в потолок и считала трещины на штукатурке. Три длинных, одна короткая, ещё одна уходила за карниз. Она никогда раньше их не замечала.
Костя пришёл в половине одиннадцатого. Тихо разулся в прихожей, прошёл на кухню, открыл холодильник. Звякнула бутылка. Потом мягкие шаги по коридору, скрип двери в ванную, шум воды.
Он лёг рядом в одиннадцать. Пахло его шампунем, мятным, и чем-то ещё. Чем-то цветочным, чего у них дома не было.
– Ты спишь? – спросил он шёпотом.
Она не ответила. Дышала ровно. Он повернулся на бок и через минуту засопел.
А Надя лежала с открытыми глазами и слушала, как тикают часы в гостиной. Каждый удар отдельно.
Утром всё выглядело обычно. Кофе, яичница, Лёшкины кроссовки с развязанными шнурками. Костя ел, читал что-то в телефоне, одной рукой намазывал масло на хлеб.
– Сегодня поздно буду, – сказал, не поднимая глаз.
– Ладно.
Лёшка сидел на своём стульчике и ковырял яичницу вилкой.
– Мам, а почему яйцо жёлтое?
– Потому что солнце внутри, – ответила Надя.
Костя усмехнулся. Поднял взгляд. У него были тёмные круги под глазами, и она подумала: устал или виноват? Раньше не различала. Теперь оба варианта лежали перед ней, как две дороги от одного порога.
Он поцеловал Лёшку в макушку, чмокнул Надю в щёку и ушёл. Дверь хлопнула. Лифт загудел за стеной.
Она стояла над раковиной и мыла его тарелку. Круговыми движениями, медленно, будто это имело значение. Потом поставила тарелку на сушилку и открыла ящик комода.
Телефон лежал там, где она его оставила. Под колготками.
Она включила запись на кухне, вставив наушники. Лёшка уехал в сад. Квартира была пустая, гулкая, со всеми этими звуками, которые обычно не слышишь: холодильник гудит, батарея щёлкает, в вентиляции что-то шуршит.
Голос Геннадия Петровича звучал ещё старше, чем вживую. Хриплый, осторожный, с длинными паузами между словами. Будто каждое слово давалось ему физически.
«Надюш, он тебе врёт».
Она прослушала дважды. Потом третий раз. На третий раз заметила то, что не уловила вчера: его голос дрожал. Не от болезни. От стыда. Он стыдился за сына.
Надя сняла наушники. Положила их на стол рядом с Лёшкиной кружкой, на которой был нарисован медведь. Медведь улыбался. Ей показалось это нелепым.
Потом она сделала то, чего от себя не ожидала. Открыла ноутбук, создала новую папку и назвала её «Документы Лёша». Скинула туда запись. И начала думать.
Соседка Рита заглянула после обеда. Рита жила этажом выше, работала парикмахером, носила леопардовые кофты и знала про всех всё. Но не из злости, а потому что ей было дело до людей. Настоящее, некорыстное дело.
– Чай будешь? – спросила Надя.
– Давай.
Они сели на кухне. Рита обхватила кружку ладонями, хотя в квартире было тепло.
– Ты какая-то бледная.
– Не выспалась.
– Это не невыспанность. Это лицо «мне нужно что-то сказать, но я не знаю кому».
Надя посмотрела на неё. Рите было пятьдесят три, у неё были крашеные в медный цвет волосы, мелкие морщины вокруг глаз и взгляд, от которого невозможно спрятаться.
– Свёкор позвонил вчера.
– Геннадий Петрович? Он же никогда не звонит.
– Вот именно.
Рита отставила кружку. Медленно, как будто в ней было что-то хрупкое.
– Что сказал?
– Что Костя с кем-то встречается. Видел их вместе. Возле торгового центра.
Тишина. За стеной у соседей работал телевизор. Кто-то из передачи смеялся. Неуместный, глупый смех.
– Ты ему веришь?
– Он не из тех, кто выдумывает, Рит.
– Это да.
Рита потёрла ладонью шею. Привычка, которую Надя замечала всегда.
– Ты с Костей говорила?
– Нет.
– А собираешься?
Надя смотрела в окно. Во дворе мальчишки гоняли мяч. Кто-то из них упал, поднялся, побежал дальше. Даже не заплакал.
– Я записала разговор.
– Со свёкром?
– Да. Случайно. Или нет. Не знаю.
Рита выдохнула. Долго, как будто держала воздух внутри с самого начала их разговора.
– Надь, ты понимаешь, что эта запись ничего не докажет в суде? Это его слова, не факт.
– Я знаю.
– Тогда зачем?
– Чтобы не забыть. Чтобы потом, когда он скажет «тебе показалось», я могла себе самой ответить: нет, не показалось. Мне сказали.
Два дня она жила как обычно. Варила кашу, водила Лёшку в сад, стирала, раскладывала вещи. Костя приходил, ужинал, смотрел что-то в телефоне, ложился спать.
Она наблюдала. Не подглядывала, не проверяла его карманы и не нюхала рубашки. Просто смотрела. Как он ест, как смеётся, как отворачивается к стене перед сном.
И видела то, чего раньше не замечала. Или не хотела замечать.
Он стал тише. Не грубее, не холоднее. Тише. Как человек, у которого внутри работает параллельный процесс, и на внешнюю жизнь остаётся чуть меньше ресурса. Он по-прежнему целовал Лёшку, по-прежнему говорил «вкусно» после ужина. Но между словами и действиями появился зазор. Тонкий, как щель под дверью, через которую тянет холодом.
На третий день она позвонила Геннадию Петровичу.
– Здравствуйте.
– Здравствуй, Надюш. Ты как?
– Нормально. Я хотела спросить: та женщина, какая она?
Пауза. Он закашлялся, потом прочистил горло.
– Молодая. Лет двадцать пять. Светлые волосы. Высокая. В бежевом пальто.
– Вы уверены, что это не коллега?
– Надюш. Он держал её за руку. И смотрел так, как… как раньше на тебя смотрел.
Она закрыла глаза. Стены кухни сдвинулись на секунду, потом вернулись на место.
– Спасибо.
– Надюш, я не хочу, чтобы ты из-за этого…
– Всё хорошо, Геннадий Петрович. Правда.
Она повесила трубку. Руки были сухие. Ни слезинки. Она подошла к раковине, включила воду и подставила ладони. Вода была ледяная, и она держала их под струёй, пока пальцы не заныли. Потом выключила. Вытерла руки полотенцем. И пошла забирать Лёшку.
Вечером, когда сын уснул, она достала ноутбук. Открыла папку «Документы Лёша». Запись была там. Четыре минуты тридцать семь секунд. Она не стала слушать снова.
Вместо этого открыла браузер и набрала: «юрист по семейным делам, консультация».
Результатов много. Она выбрала первый с нормальными отзывами. Записалась на послезавтра. Ввела имя, телефон. Пальцы печатали быстро, будто не она, а кто-то другой, более решительный, управлял руками.
Закрыла ноутбук. Посмотрела на часы. Без четверти десять. Костя написал: «Задерживаюсь, пробки». Она ответила: «Ок». Одно слово. Раньше добавляла смайлик. Или «не торопись». Или «ужин в микроволновке».
Сейчас просто «Ок».
Она не знала, заметит ли он разницу. Скорее всего нет.
К юристу она пришла в четверг. Кабинет находился на втором этаже бизнес-центра на Профсоюзной. Узкий коридор, пластиковые стены, запах кофе из автомата.
Юриста звали Вера Анатольевна. Женщина лет сорока пяти, в очках с тонкой оправой, с коротко стриженными тёмными волосами. Говорила ровно, без суеты, записывая что-то в блокнот.
– У вас есть подтверждение измены?
– Слова свёкра. Запись телефонного разговора.
– Это косвенное. Для суда мало.
– Я не про суд. Пока не про суд.
Вера Анатольевна подняла глаза.
– Тогда зачем вы здесь?
– Хочу знать свои права. Если дойдёт до развода. Квартира куплена в браке. Сын. Мне нужно понимание, что будет.
Юрист кивнула и начала объяснять. Раздел имущества, алименты на Лёшку до восемнадцати лет, порядок определения места жительства ребёнка. Надя слушала и записывала в телефон. Не потому что не запоминала, а потому что ей нужно было видеть слова. Буквы. Цифры. Всё конкретное, без эмоций.
– Вы можете подать на расторжение брака в любой момент. С ребёнком до года нельзя без согласия жены, но вашему сыну пять, так что ограничений нет.
Надя кивнула.
– И ещё, – сказала Вера Анатольевна, снимая очки. – Запись разговора со свёкром. Сохраните её в нескольких местах. Облако, флешка. На всякий случай.
– Уже.
В субботу приехал Геннадий Петрович. Как обычно, с киндер-сюрпризом для Лёшки. Сел в кресло, развернул газету. Костя был дома, возился с краном в ванной, что-то подтекало третью неделю.
Надя заварила чай. Поставила перед свёкром кружку. Он посмотрел на неё снизу вверх. Глаза выцветшие, голубые, с красными прожилками на белках. Ему было шестьдесят семь. Он выглядел на все семьдесят.
– Надюш, – сказал тихо. – Ты прости меня. Может, зря позвонил.
– Не зря.
– Он мой сын. Но ты мне как дочь. Я не мог молчать.
Она присела на корточки рядом с креслом. Положила руку ему на запястье. Кожа была тонкая, сухая, в коричневых пятнах.
– Геннадий Петрович, вы единственный человек, который сказал мне правду. Не смейте за это извиняться.
Он отвернулся к окну. Моргнул несколько раз. Газета в его руках чуть затряслась.
Из ванной раздался голос Кости:
– Пап, подержи мне фонарик, тут темно!
Геннадий Петрович встал, сложил газету на кресло и пошёл к сыну. Надя смотрела им вслед. Два мужских силуэта в узком коридоре. Один высокий, широкий. Другой уже чуть сутулый, с замедленной походкой.
Она отвернулась к плите и помешала суп. Лавровый лист всплыл на поверхность и закрутился.
Она ждала неделю. Потом ещё одну. Не потому что не решалась, а потому что хотела быть уверена. Не в его вине. В собственной готовности.
Каждый вечер, когда Лёшка засыпал, она садилась на кухне и открывала блокнот. Обычный, бумажный, с жёлтой обложкой. И писала. Не дневник. Не жалобы. Факты.
«14 марта. Пришёл в 23:10. Сказал: пробки. Пахло духами».
«17 марта. Не взял трубку три раза. Перезвонил через час».
«20 марта. Улыбнулся телефону. Когда увидел, что я смотрю, перевернул экран вниз».
Она не плакала. Ни разу. Слёзы были где-то глубоко, под рёбрами, запечатанные, как вода в бутылке с закрученной крышкой. Она знала, что если откроет, не остановится. А ей нужно было думать.
Рита заходила каждый день. Приносила то печенье, то мандарины, то просто себя. Садилась на кухне, молчала рядом. Иногда говорила:
– Ты молодец.
А иногда:
– Надь, ты точно в порядке?
И Надя отвечала:
– Я в процессе.
Разговор случился двадцать третьего марта. Суббота. Лёшка был у подруги на дне рождения, Надя сама отвезла его утром. Костя сидел на кухне, пил кофе, листал телефон. Обычная картина. Обычное утро.
Она села рядом. Положила руки на стол. Ладони плашмя, как будто удерживала что-то невидимое.
– Костя, нам нужно поговорить.
Он поднял глаза. Не сразу. Сначала дочитал что-то, потом медленно отложил телефон экраном вниз.
– Что случилось?
– Кто она?
Его лицо не изменилось. Совсем. Как маска, которую натянули быстро и аккуратно.
– Кто?
– Девушка в бежевом пальто. Возле торгового центра на Мичуринском.
Маска треснула. Не упала, нет. Просто в глазах мелькнуло что-то. Похожее на страх. Или на облегчение. Она не смогла разобрать.
– Кто тебе сказал?
– Не важно.
– Это мать? Она вечно…
– Твоя мать умерла пять лет назад, Костя.
Он осёкся. Провёл рукой по лицу, от лба к подбородку, и Надя увидела, как дрожат его пальцы.
– Это… это не то, что ты думаешь.
– Я ничего не думаю. Я спрашиваю.
Он встал. Отошёл к окну. Руки в карманах. Спина прямая, но плечи поднялись, как у человека, ожидающего удара.
– Её зовут Лиза. Мы знакомы полгода. Я не планировал…
– Я не спрашивала, планировал ли ты.
Тишина. Холодильник загудел громче, будто тоже прислушивался.
– Надь, я не хотел, чтобы так вышло.
– Как?
– Вот так. Что ты узнаешь. Что всё развалится.
Она смотрела на его спину. На лопатки, выступающие под футболкой. На руки, убранные в карманы. Семь лет она смотрела на эту спину. Знала каждую родинку, каждый шрам. И сейчас эта спина казалась чужой.
– Ты не хотел, чтобы я узнала. Или не хотел, чтобы развалилось?
– Какая разница?
– Огромная.
Он обернулся. Глаза красные, мокрые. Она ожидала, что почувствует жалость. Или злость. Или что-то, что нужно чувствовать, когда муж стоит перед тобой и говорит признание в измене.
А почувствовала усталость. Тяжёлую, как мокрое одеяло, которое не просушить.
– Надь, я могу всё объяснить.
– Не нужно. Я не хочу объяснений.
– Чего ты хочешь?
Она посмотрела на стол. Кофе остыл. Рядом с его кружкой лежала салфетка, которую он скатал в шарик. Привычка. С первого дня знакомства. Он всегда скатывал салфетки.
– Я хочу, чтобы ты съехал. До конца месяца.
Он не кричал. Не умолял. Не бил кулаком по столу. Просто сел обратно и молчал минуты три. Потом сказал:
– А Лёшка?
– Лёшка останется со мной. мы поговорим о графике. Ты его отец, я не буду забирать ребёнка.
– Надь…
– Костя. Я не принимаю это решение сейчас. Я приняла его неделю назад.
Он посмотрел на неё. Долго, внимательно, будто видел впервые.
– Тебе отец позвонил.
Это был не вопрос.
Она не ответила. Встала, включила воду и начала мыть его кружку. Круговыми движениями, медленно. Вода текла через пальцы, тёплая, привычная.
– Он не должен был, – сказал Костя.
– Он единственный, кто должен был.
Костя откинулся на стуле. Запрокинул голову. На потолке было пятно от протечки, старое, ещё до них. Они всё собирались его закрасить.
– Я могу остаться до конца месяца?
– Я так и сказала.
– Надь, может…
– Нет, Костя.
Она закрыла воду. Поставила кружку на сушилку. Дном вверх.
Лёшка вернулся вечером, счастливый, с шоколадом на подбородке и воздушным шариком. Костя подхватил его на руки, подбросил, поймал. Мальчик визжал от восторга.
Надя стояла в дверях и смотрела. И думала: вот это он не сможет подделать. Эту любовь. К сыну. Она настоящая, живая, с мозолью на ладони, с шоколадом, с визгом.
Потом Лёшка уснул, и они сидели в разных комнатах. Она на кухне. Он в гостиной. Стена между ними тонкая, панельная. Она слышала, как он переключает каналы. Раз. Два. Три. Не задерживаясь. Как человек, которому не нужен телевизор, а нужно занять руки.
В понедельник Надя встретилась с Верой Анатольевной снова. Принесла блокнот с записями и запись разговора на флешке.
Юрист просмотрела записи. Послушала разговор. Сняла очки.
– Вы уверены?
– Да.
– Он согласен на мирный расторжение брака?
– Пока не знаю. Но он не из тех, кто воюет.
– Все не из тех, пока не начинается раздел квартиры.
Надя кивнула. Она это понимала. Квартиру покупали вместе, оформляли на двоих, первый взнос дала её мама. Это будет непросто.
– У вас есть доказательства первого взноса от матери?
– Перевод с её счёта. Банковская выписка.
– Сохраните.
Вера Анатольевна записала что-то в блокнот и подняла глаза.
– И ещё. Тот факт, что свёкор встал на вашу сторону, это редкость. Не теряйте этот контакт.
Надя улыбнулась. Впервые за десять дней. Улыбка была тонкая, почти незаметная, как трещина на стене, которая может стать чем угодно: разломом или просто линией, по которой свет падает иначе.
Костя съехал двадцать девятого. Забрал два чемодана, спортивную сумку и коробку с обувью. Лёшка был в саду. Надя стояла в прихожей и смотрела, как муж завязывает шнурки.
– Я позвоню вечером. Насчёт Лёшки.
– Хорошо.
– Надь.
– Что?
Он выпрямился. Смотрел на неё снизу вверх, потому что ещё стоял на одном колене. И в этой позе было что-то почти смешное и почти невыносимое одновременно.
– Мне жаль.
– Я знаю.
Дверь закрылась. Лифт загудел. Она стояла и слушала, как гул уходит вниз, этаж за этажом, пока не стало тихо.
Потом пошла на кухню. Налила воду в чайник. Поставила на плиту. Включила газ. Синее пламя обняло дно чайника, и она смотрела на него, пока глаза не начали слезиться.
Не от горя. От огня.
Геннадий Петрович пришёл в субботу. Как обычно. С киндер-сюрпризом. Сел в кресло. Развернул газету.
Лёшка сидел на ковре и собирал игрушку из яйца. Маленькие пластиковые детали, которые нужно соединить.
– Дед, помоги! Тут не вставляется.
Старик опустился на пол, кряхтя. Взял деталь толстыми пальцами и аккуратно, с третьей попытки, вставил на место.
– Вот так.
– Ура!
Надя принесла чай. Поставила кружку на подлокотник.
– Спасибо, Надюш.
Она села на диван рядом. Смотрела на них. Старик и мальчик на ковре, между ними разобранная пластиковая фигурка, и оба одинаково хмурят брови, пытаясь разобраться, куда крепится хвост.
– Геннадий Петрович.
– Да?
– Приходите по субботам. Всегда. Лёшке вы нужны.
Он поднял голову. Глаза блестели.
– А тебе?
Она помолчала. Взяла со стола солонку. Ту самую, которая придавливала Лёшкин рисунок. Покрутила в руках.
– И мне.
Вечером, когда Лёшка уснул, а Геннадий Петрович уехал, она достала телефон. Открыла запись. Четыре минуты тридцать семь секунд.
Не стала слушать. Просто посмотрела на неё. Как на документ. Как на доказательство не измены, а того, что бывают люди, которым больно за чужую боль.
Потом закрыла телефон, положила на стол и подошла к окну. Во дворе горел фонарь. Жёлтый свет лежал на мокром асфальте кругами. Снег уже сошёл, но было по-вечернему зябко, и она плотнее запахнула кофту.
На подоконнике стоял Лёшкин рисунок. Тот самый: дом, три человечка, солнце с лучами. Она сняла солонку, и рисунок чуть приподнялся от сквозняка, будто хотел улететь.
Она придавила его ладонью. Погладила бумагу. Три человечка. Один большой, один поменьше, один совсем маленький.
Раньше она думала, что это мама, папа и Лёшка.
А теперь, посмотрев внимательнее, увидела: самый высокий человечек нарисован чуть в стороне. С палочкой в руке. Как с тростью.
Лёшка нарисовал деда.
Надя улыбнулась. Поставила солонку обратно. И пошла выключать свет.
За окном жёлтый фонарь продолжал гореть. Круги на асфальте не двигались. Тихий двор, тихий вечер. И где-то далеко, на Волгоградском проспекте, старик кашлял в трубку, решаясь на звонок, который уже изменил всё.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: