Клуб психологини

Лариса стояла у окна, разглядывая новые шторы — бежевые, с тонким золотистым узором. Купила себе сама, выбирала целый час в магазине, и никто не торопил, не ворчал, что трата денег на тряпки — глупость. Впервые за тридцать лет замужества она повесила то, что нравилось ей, а не то, что одобрил бы муж. Бывший муж. Звонок в дверь прозвучал резко, словно удар молота по спокойствию воскресного утра. Лариса вздрогнула, обернулась. Кто это может быть? Соседка за солью? Курьер с посылкой? Она не ждала никого...

Лариса стояла у окна и смотрела на серый октябрьский двор, где ветер гонял пожелтевшие листья. В руках она держала распечатку банковской выписки. Цифры расплывались перед глазами: восемьсот двадцать три тысячи рублей. Восемьсот двадцать три тысячи, о которых она не знала. Совсем не знала. Тридцать пять лет брака, тридцать пять лет она честно отдавала свою зарплату в общий котел, экономила на себе, носила одно пальто семь зим подряд, а он... Он прятал деньги. Словно она враг. Словно она чужая. — Ларис, ты чай будешь? — голос Николая донесся из кухни, спокойный, привычный...

Валентина проснулась раньше будильника. Сердце билось как-то по-особенному, по-девичьи. Тридцать четыре года. Тридцать четыре года назад она шла под руку с Анатолием к загсу, в белом платье, сшитом матерью за три ночи...

Ольга стояла на пороге собственной спальни и не верила глазам. Свекровь Ирина, величественная как императрица на троне, методично перебирала содержимое шкафа, откладывая вещи в две кучи. Одна — аккуратная, другая — небрежная, явно предназначенная для мусорного ведра. — Ирина Петровна, что вы делаете? — голос Ольги дрожал, но она изо всех сил старалась сохранять спокойствие. Свекровь обернулась, словно её застали за самым обычным делом. На лице ни тени смущения. — А, Оленька, ты уже вернулась? Я думала, ты до шести на работе...

Татьяна проснулась в семь утра от звука будильника и впервые за долгое время не ощутила привычной тяжести в груди. Год прошёл с момента развода. Целый год она училась дышать заново, словно после долгой болезни. Квартира казалась просторнее без вечно недовольного Игоря, воздух — чище, а по утрам не приходилось готовить завтрак человеку, который даже спасибо сказать не умел. — Мам, а бабушка звонила? — спросила Лиза, жуя бутерброд с сыром. — Нет, солнышко. А что? — Просто она обещала на выходных в театр сводить...

Галина стояла посреди комнаты и медленно оборачивалась вокруг своей оси, словно заводная кукла с севшей батарейкой. Пыль. Паутина. Запах затхлости, который въелся в стены так глубоко, что казалось — он здесь с момента постройки дома. А дом этот, если честно, и домом-то назвать было сложно. Дача. Старая, покосившаяся, с протекающей крышей и окнами, заклеенными газетами двадцатилетней давности. — Вот и всё твоё наследство, Галечка, — прошептала она себе под нос и усмехнулась. Тридцать два года брака...

Светлана стояла у плиты, помешивая борщ, когда Геннадий вошёл на кухню с тем особенным видом, который она научилась распознавать за тридцать семь лет брака. Вид человека, который уже что-то натворил, но ещё надеется, что жена не заметит. Или простит. Или, на худой конец, не закатит скандал прямо сейчас. — Свет, у меня для тебя новость, — начал он, усаживаясь за стол и наливая себе чай. — Какая новость? — она даже не обернулась, продолжая резать укроп. Сердце уже екнуло, предчувствуя неприятности...

Валентина стояла у окна и смотрела на мокрый асфальт. Дождь барабанил по подоконнику, как по её нервам. Сорок пять дней. Сорок пять чёртовых дней прошло с тех пор, как Павел хлопнул дверью и ушёл к своей Светочке. Двадцатипятилетней Светочке с длинными ногами и короткими мыслями. Валентина усмехнулась собственной злости. Раньше она бы не позволила себе таких формулировок даже в мыслях. Раньше она вообще многого себе не позволяла. — Валь, чай остывает! — крикнула из кухни Галина. — Сколько можно стоять у этого окна? Протрешь дырку взглядом в стекле...

Ирина ехала к Татьяне с лёгким сердцем и коробкой эклеров из той самой кондитерской на Маяковской, где они когда-то, двадцать лет назад, засиживались допоздна, решая судьбы мира и собственные сердечные драмы. Тогда они были молоды, полны надежд и наивной веры, что жизнь — это просто. Сейчас Ирине исполнилось сорок пять, и она знала: жизнь — это когда тебе обещают одно, а получаешь совсем другое. Но сегодня, в этот тёплый майский вечер, хотелось просто посидеть на кухне с подругой, выпить чаю, посмеяться над глупостями и забыть про развод, который тянулся уже полгода...

Марина сидела на кухне и смотрела в окно, где мартовский ветер гонял по двору пожухлую листву. В руках она сжимала судебную повестку — бумага шелестела от дрожи пальцев. Сергей подал на раздел имущества. Всего. Квартиры, машины, даже дачи, которую она сама обустраивала тридцать лет. Как будто их совместная жизнь была бизнес-проектом, а она — младшим партнёром без права голоса. — Мам, ты чего? — дочка Лена заглянула на кухню, вытирая руки полотенцем. — Опять эти бумаги? — Он хочет всё забрать, Ленка, — Марина подняла на неё покрасневшие глаза...

Марина разложила на кухонном столе выписки из банка и улыбнулась. Триста тысяч рублей. Ровно триста! Она копила их два года — откладывала с пенсии, с подработок, даже премию новогоднюю не потратила. Мечтала об этом ремонте, как девчонка о первом свидании. Обои с нежными розами в спальне, светлый ламинат, новый диван цвета слоновой кости в гостиной. Всё это крутилось в её голове бесконечными картинками из интернета, которые она сохраняла месяцами. — Олег! — позвала она мужа, не сдерживая радости...

Марина стояла посреди гостиной и смотрела на окна. Её любимые бежевые шторы с лёгким цветочным принтом исчезли. Вместо них висели тяжёлые бордовые портьеры с золотой бахромой, которые превращали комнату в филиал музея девятнадцатого века. — Валентина Павловна, — позвала она, стараясь сохранить спокойствие. — А где мои шторы? Свекровь вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. На лице её играла довольная улыбка. — Я их сняла, Мариночка. Совсем выцвели, бедняжки. Зачем такую ветошь держать? Вот эти — совсем другое дело! Плотные, солидные...