Звонок раздался в 14:22, когда Ирина правила презентацию для немцев — нужно было сдать к четвергу, а она ещё даже половину не свела. Номер незнакомый, и она едва не сбросила.
— Ирина Петровна Лебедева? МЧС, дежурный по Южному округу. У вас в квартире был пожар. Подъезжайте, нужно ваше присутствие.
— Простите, я... повторите?
Она переспросила три раза. Коллеги в опен-спейсе замолчали один за другим, как будто кто-то выключил звук. Маринка из соседнего отдела тихо поднялась и пошла к стеклянной двери Аллы Геннадьевны.
— Лебедева, что? — Алла Геннадьевна вышла, не закрыв дверь. В руке ещё дымилась сигарета — она и не курила в офисе, держала так, для рук.
Ирина открыла рот и не смогла.
— Кто там у тебя? Дочь?
— Квартира. Сгорела.
Такси Яндекс показывал за пятьсот восемьдесят. По счётчику вышло тысяча двести сорок — Садовое стояло, на ТТК стояло, водитель-узбек угрюмо молчал, потому что она дважды попросила ехать быстрее, а он ничего сделать не мог.
Ирина считала. Не деньги — вещи.
Документы в верхнем ящике шкафа в прихожей: паспорт, СНИЛС, диплом РУДН, свидетельство о разводе, мамина доверенность на тульскую квартиру. Шуба норковая, которую она брала в семнадцатом году в «Калинке», двести двадцать тысяч, носила всего три зимы. Ноутбук рабочий — спишут, наверное. Бабушкина икона, Казанская, доска тёмная, ризы давно нет, мама привезла из Тулы в две тысячи третьем. Коробка из-под обуви Ecco, в ней письма отца — он писал ей в Москву от руки, не доверял интернету, умер в пятнадцатом, после него осталось сорок два письма.
Она набрала Диму. Гудки. Через двенадцать минут он отписался:
«На встрече, перезвоню».
Она прочла, убрала телефон в карман, потом достала и прочла ещё раз. Слово «перезвоню» висело там обычное, как будто ничего не произошло.
В подъезде пахло сгоревшим пластмассовым ведром, только в десять раз сильнее. Запах оседал на нёбе.
Соседка с пятого, Зинаида Михайловна, стояла на площадке в халате поверх ночнушки и крестилась, когда Ирина прошла мимо.
— Иринка, Господи, ты живая, я думала — ты дома была!
На шестом — на её — двери не было. То есть дверь стояла, но открытая нараспашку, обугленная по верхнему краю, и от неё шла копоть полосой по стене подъезда. Дядька в форме МЧС что-то писал на планшете.
— Лебедева? Заходите, только аккуратно, не наступайте у порога, там вода стоит.
Прихожей не было.
Шкафа не было. На месте шкафа стояла чёрная коробка из обугленных досок, и из неё торчал металлический штырь — это была вешалка. Документы лежали в верхнем ящике. Ящика тоже не было.
— Стиральная машина, — сказал инспектор, не отрываясь от планшета. — Замыкание в проводке. Вы её на стирке оставили?
— Я... да. Деликатный режим, два часа. Я всегда так стираю, я на работу...
— Понятно. Ущерб предварительно от одного восемьсот до двух четыреста. Это только ваша квартира, плюс соседи снизу — у них залив с потолка. Страховка имущества есть?
— Нет.
— Ясно.
Он сказал «ясно» так, как врач говорит, когда смотрит на снимок и больше ничего не объясняет. Ирина прошла через прихожую в комнату. Диван стоял. Шкаф с одеждой стоял. Но всё было покрыто чёрной плёнкой копоти, обои на потолке висели лохмотьями, и от вещей шёл такой запах, что она задышала ртом.
Иконы на полке не было. Полка обвалилась, и под ней лежала чёрная масса.
Коробки из-под Ecco не было.
Она вышла на лестничную площадку, села на ступеньку и стала считать в телефоне. Ипотечный платёж шёл одиннадцатого числа — через одиннадцать дней. Шестьдесят восемь тысяч. На счёте у неё было двадцать две.
В двадцать тридцать она набрала Свету.
С восьмого класса. С Тулы. Они вместе ехали в плацкарте в Москву в девяносто восьмом, с двумя сумками на двоих, Светка рыдала на верхней полке, потому что у неё с парнем разрыв, Ирина гладила её по спине и говорила: «Свет, ты в Москве найдёшь в сто раз лучше». И нашла же — Игорь, стоматолог, трёшка на Войковской.
— Свет, у меня пожар. Квартира — всё. Документы, вещи, ничего нет. Можно я к тебе на несколько дней?
Пауза.
В этой паузе Ирина услышала, как у Светы на кухне работает посудомойка. Светка её недавно купила, Bosch, рассказывала. Тихая.
— Ир... ну ты понимаешь, у нас же Игорь. Он не любит, когда чужие в доме. И гостевая у него сейчас как кабинет, он там пациентов записывает по выходным, удалёнка эта вся... Может, ты в хостел пока? Я тебе денег скину, тысяч пять, прямо сейчас.
— Свет, я не про деньги.
— Я понимаю, Ирочка, но ты ж пойми и меня. Игорь придёт — будет война.
Ирина положила трубку. Через сорок секунд телефон тренькнул: «Светлана Авдеева перевела вам 5 000,00 ₽». Деньги. С эмоджи розочки.
Дима перезвонил в двадцать один пятнадцать.
— Что у тебя стряслось?
Она рассказала. Голос у неё начал ехать на середине, она остановилась, подышала, продолжила. Дима выслушал, и впервые за шесть лет она услышала в его голосе то, чего никогда не было.
— Так. Спокойно. Бери такси, езжай ко мне. Я уже еду домой, буду через сорок минут.
Через час она сидела у него на Профсоюзной, на той самой кухне, где была раз сто, но всегда гостем. Он налил ей чай в кружку, в которой он сам пил кофе — он никогда раньше не давал ей свою кружку. Он сел рядом и обнял за плечи, и от него пахло его одеколоном Hugo и чем-то домашним.
— Всё восстановим, Ир. Главное — ты жива. Документы — фигня, восстановим за неделю. Квартиру отремонтируем. Я тебе помогу.
Она впервые за этот день заплакала. Дима гладил её по голове и говорил «ну-ну», и в тот момент она подумала: вот. Шесть лет. Шесть лет она ждала, чтобы он сказал «езжай ко мне», а не «ко мне нельзя, я устал». И вот — пожар, как будто кто-то сверху открыл шлагбаум.
Она заснула у него на плече, и Дима не убрал плечо.
Среда, четверг, пятница пролетели бытом.
Ирина моталась по МФЦ — паспорт, СНИЛС, диплом запросить в РУДН, справку из банка о потере документов. Очереди, талоны, фотография на паспорт в фотобудке у «Перекрёстка», на которой она получилась с выражением лица человека, который только что упал с лестницы.
Вечерами Дима приносил еду из «Тануки» — он любил «Тануки», там делал всё одинаково десять лет. Они смотрели «Лучше звоните Солу», который он давно хотел пересмотреть. Она засыпала под звук его клавиш — он работал по ночам, IT-консультант, проекты с Дубаем.
В пятницу она зашла в Henderson на Профсоюзной и купила ему рубашку. Голубая, в мелкую полоску, шесть четыреста девяносто. Принесла, положила на стул.
— Это что?
— Спасибо. Что ты есть.
Дима посмотрел на рубашку, потом на неё.
— Не надо было, Ир. У меня их много.
В субботу он сказал, что у него встреча с клиентом, и вернулся в одиннадцатом часу. Молчал.
В воскресенье встал в семь и сказал, что едет к маме на дачу. К Лидии Викторовне, в Кратово. Они с этой Лидией Викторовной за шесть лет виделись один раз, на её юбилее, и Лидия Викторовна тогда сказала Диме при ней: «Дим, а Танечка-то у Витальевых развелась, не слышал?» Ирина запомнила это и не забыла.
Он уехал один. Вернулся в понедельник к десяти вечера, раздражённый.
— Как мама?
— Нормально.
Он не смотрел на неё. Открыл холодильник, посмотрел в холодильник, закрыл холодильник, надел наушники и сел за компьютер.
Во вторник за завтраком — она пила растворимый кофе, который раньше у Димы дома не водился, а теперь стоял на столе, потому что она вчера купила — он отложил телефон.
— Ир, нам надо поговорить.
Она замерла с ложкой.
— Я... я думал эти дни. Мне сложно, когда в доме кто-то постоянно. Я привык один, ты же знаешь. Мне нужно своё пространство, я не готов жить вместе. Мы испортим то, что есть. Между нами всё хорошо, пока мы по выходным. А так... я не могу. Тебе надо искать другое жильё.
Ирина посмотрела на него и не узнала. То есть нос — его. Глаза — его. Серый свитер, который она ему подарила на пятидесятилетие, — его. А человека внутри она не знала.
— Дим. Куда я пойду? У меня документов нет, ничего нет, ипотека через два дня, я в марте, на улице мокрый снег. Дай мне две недели, я найду съём.
Он помолчал.
— Неделю.
Она кивнула. Встала, ушла в ванную, открыла воду, чтобы он не слышал, и плакала ровно две минуты. Потом умылась, накрасилась тушью Maybelline, которую ей привезла Маринка из ближайшего «Магнит Косметик», и пошла на работу. По дороге она ненавидела себя за то, что просила. За «дай мне две недели». За «куда я пойду». За шестьдесят четыре килограмма, за сорок семь лет, за то, что всё это унижение нужно было сейчас вытащить наружу и идти в офис, в открытый зал, к стеклянной двери Аллы Геннадьевны.
Неделю она ходила, как ходят люди после операции — двигаются, потому что надо, а не потому что хотят.
Лёша, сосед сверху, который и вызвал пожарных, потому что почуял дым через свой санузел, помог ей с описью имущества для оценщика. Тридцать восемь, разработчик, тихий, в очках, в треухе, который он не снимал. Они стояли посреди её обугленной квартиры, и Лёша диктовал в диктофон:
— Шкаф-купе IKEA, угол правый, обгорел до каркаса. Стиральная машина Bosch — очаг возгорания, остов. Холодильник Indesit — деформирован, не подлежит. Ноутбук HP — оплавлен.
Он говорил это таким голосом, как читают расписание поездов. Ирина была за это благодарна.
— Лёш, а вы как поняли, что у меня горит?
— Я в туалете сидел. Дым из вентиляции пошёл. Я сначала подумал — сосед с пятого опять что-то жжёт, у него тяга на нашу шахту, и побежал звонить. А потом уже понял, что снизу.
— Спасибо.
— Да ладно.
В среду вечером Дима пришёл с работы, сел за компьютер и не вставал до десяти.
В десять Ирина собрала пакет: блузка, которую ей купили девочки из отдела вскладчину — Massimo Dutti, белая, семь девятьсот девяносто, точно такая же, какую она залила кофе в день перед пожаром, Маринка специально ездила в ТЦ «Метрополис», искала эту модель; две футболки и бельё из H&M, который теперь в Москве назывался Maag, но висел тот же; косметичка с тем, что осталось.
Она подошла к компьютеру.
— Дим. Я пошла.
Он посмотрел в монитор.
— Угу. Ну ты звони, если что.
— Дим, спасибо. За неделю.
— Да ладно тебе.
Он не встал. Не проводил.
Дверь захлопнулась с тем тихим щелчком, с которым закрывается металлическая дверь на хорошем доводчике. Ирина постояла на лестничной клетке Профсоюзной, двадцать один сорок, в кармане её Kia Rio ключи и три тысячи рублей наличными, и поняла, что идти ей действительно некуда.
Тула — мама, восемьдесят два, рак щитовидки на ремиссии, узнает — не переживёт. Питер — Соня, сессия, общага, негде. Хостел — паспорта нет, только справка из МВД о принятии заявления.
Она спустилась к машине. Села. Завела. Включила печку. Печка работала. От этого Ирина впервые за вечер заплакала по-настоящему — не оттого, что Дима, а оттого, что в машине было тепло, и это было единственное тёплое место в Москве, которое принадлежало ей.
Она поехала на работу. На Павелецкой её пропуск работал круглосуточно, в переговорке номер три был большой диван, на котором немцы прошлым летом спали по очереди во время трёхдневного совещания, и Ирина решила, что переночует там, а с утра что-нибудь придумает.
На парковке у бизнес-центра, в двадцать два двадцать, стоял чёрный Audi Q5 Аллы Геннадьевны. Она как раз закрывала машину.
Ирина хотела пройти мимо. Не получилось.
— Лебедева. Ты что тут?
Алла стояла в пальто Max Mara, которое Ирина знала, потому что они сравнивали бирки в раздевалке после нового года. С сигаретой. Курила она, оказывается, по-настоящему, не только в кабинете.
— Алла Геннадьевна, я... я документы забыла. Заехала.
— В двадцать два двадцать? В пакете с трусами H&M?
Из пакета торчала бирка. Ирина её увидела ровно в ту секунду, когда увидела Алла.
— Мне негде ночевать.
Она сказала это тихо. Алла молчала секунд пять — Ирина считала. Алла была начальницей одиннадцать лет. Резкая, холодная, разведённая в тридцать восемь, двух сыновей подняла одна, на отчётах разносила всех в крошку. В отделе её прозвали Снежной Королевой, и Ирина за глаза говорила про неё «карьеристка без души». Один раз даже на летучке Алла отчитала её за просроченный отчёт — за неделю до пожара, как будто провидение готовило.
Алла затушила сигарету о край урны.
— У компании на Автозаводской служебная двушка. Для командированных. Сейчас пустая, у нас в апреле венгры приедут, до них две недели. Ключи у Татьяны в АХО, я ей сейчас позвоню, она подъедет.
— Алла Геннадьевна, я не могу...
— Лебедева, ты сейчас рот закрой. Поехали. На своей за мной.
Она достала телефон, набрала. Где-то на том конце Татьяна из АХО, у которой двое детей и муж-пожарный, согласилась подъехать в одиннадцать вечера на Автозаводскую с ключами.
В машине, пока они ехали по ТТК — Ирина сзади за Audi Аллы, как утёнок за уткой, — Алла позвонила ей сама.
— Лебедева. Завтра в десять зайди в бухгалтерию. Я оформлю аванс сто пятьдесят, на ипотеку. И страховщика тебе скину контактом, Сергей Александрович, он по пожарам работает. Соседи сверху страховку гражданской ответственности оформляли?
— Я не знаю.
— Спросишь. Если да — выбьем с их страховой максимум, потому что вода с потолка от пожарных шла через них, у них в схеме всё. Полтора миллиона можно вытащить, если повезёт.
— Алла Геннадьевна, почему вы...
— Что?
— Почему вы это делаете?
Алла помолчала.
— Лебедева, я в тридцать восемь развелась с двумя пацанами и квартирой в Бирюлёво. Меня тогда приютила тётка Зоя из Орехово-Зуево, с которой мы виделись три раза в жизни. А лучшая подруга Лариска сказала мне, что у неё ремонт. Я Лариске потом, через десять лет, когда у неё муж умер, ничего не припомнила. Я ей помогла с похоронами. Но дружить мы больше не дружили. Это понятно?
— Понятно.
— Ну вот. Едем.
Через четыре месяца, в июле, Ирина сидела на балконе служебной двушки на Автозаводской.
Ремонт на Каширке заканчивался. Страховая соседей сверху, у которых, слава Богу, гражданка была оформлена через ВСК, выплатила миллион сто. Компания дала беспроцентный заём девятьсот тысяч на два года из ФОТ, и Алла лично подписала приказ. Ипотека шла без просрочки.
Соня приехала на каникулы из Питера. Спала на втором диване в служебной двушке, ходила по утрам в «Магнолию» за йогуртом и капризничала, что в Москве жара. Двадцать два года, дизайнер, в наушниках Marshall, которые ей мама купила в марте, после пожара, чтобы она не слышала, как мама ночью плачет в подушку.
Ирина открыла новый ноутбук — MacBook Air, сто девять тысяч в рассрочку на двадцать четыре месяца от М.Видео, — и открыла «Заметки».
Создала файл. Назвала: «Кто есть кто».
Написала первый список:
Светлана Авдеева. Двадцать пять лет дружбы с восьмого класса города Тулы. Пять тысяч рублей на хостел и эмоджи розочки. «Игорь не любит, когда чужие».
Дмитрий Соколов. Шесть лет отношений. Неделя крова. «Я привык один».
Лидия Викторовна, мать Дмитрия. Здесь Ирина задумалась, потом всё-таки дописала: знала и молчала. Юбилейная фраза про Танечку у Витальевых — это не просто так говорится.
Сохранила.
Создала вторую заметку. Назвала: «Свои».
Алла Геннадьевна Громова. Служебная квартира. Аванс. Страховщик Сергей Александрович, который выбил миллион сто. Базилик в горшке.
Лёша, сосед с седьмого. Опись имущества. Диктофон. Не задавал вопросов.
Соня. Каждый день. Звонила в марте по три раза, в апреле по два, в мае каждое утро.
Маринка, Оля, Танюша из отдела бренда. Блузка Massimo Dutti, две футболки, нижнее бельё, тушь Maybelline, скинулись по две тысячи каждая, не сговариваясь.
Татьяна из АХО, которая в одиннадцать вечера, после рабочего дня, привезла ключи на Автозаводскую и при этом её ребёнок был с температурой.
Сохранила.
Соня вышла из комнаты с расчёской в волосах.
— Мам, ты чего?
— Ничего, Сонь. Списки делаю.
— Какие?
— Рабочие.
Соня кивнула и ушла обратно. На балконе стоял горшок с базиликом — Алла Геннадьевна принесла на новоселье в служебной двушке, в апреле, и сказала: «У меня лишний, девать некуда, посади хоть, что ли». Ирина сорвала верхний листочек, размяла в пальцах. Пахнул резко, по-итальянски, по-живому.
Она достала телефон. Открыла переписку со Светой — последнее сообщение от десятого марта, в двадцать сорок две, со значком пять тысяч рублей и розой. Светка с тех пор писала ещё четыре раза: «Ир, ты как?», «Ирусь, ну позвони, не молчи», «Ирин, ты обиделась что ли?», и последнее, в июне: «Слушай, ну если ты так — я тебя не понимаю, я как могла».
Ирина выбрала чат. Нажала «удалить». Айфон спросил: «Удалить переписку?» Она нажала «удалить».
Контакт «Светка» — открыла, нажала «изменить», стёрла сердечко, стёрла «Светка», написала «Авдеева С.». Нажала «готово».
Открыла «Дима». Без сердечка он у неё был всегда, потому что Дима говорил, что эмоджи — это инфантильность. Написала «Соколов Д.». Нажала «готово».
Зашла на балкон, оторвала ещё один листок базилика, положила в чашку с чаем — Алла научила, она так пила, без сахара, с базиликом, говорила «по-неаполитански». Чай был «Гринфилд», обычный, в пакетике.
Соня крикнула из комнаты:
— Мам, я в «Самокат» закажу йогурт, тебе что брать?
— Творог возьми. Пять процентов.
— Поняла.
Ирина села на балконе, подвинула горшок с базиликом ближе к ноге. На Автозаводской под балконом ехала «Газель» с надписью «Гипсокартон Леруа». В четвёртом подъезде орала дрель — у кого-то ремонт. Где-то в районе Дубровки гудела электричка.
Она допила чай. Помыла чашку. Поставила на сушилку.