Меню на два дня:
10:00 — гречка со сливочным маслом, куриная котлета.
12:00 — шоколадное мороженое.
15:00 — кабачковый торт.
18:00 — два фаршированных перца без риса.
Бесплатные рецепты с точным количеством ингредиентов, меню для самостоятельного похудения - всё в Max.
Сегодня день начинается не с веса.
Хотя я, конечно, по привычке встаю на весы. Смотрю на цифру, но она, почему-то, проходит мимо меня.
Вчерашний звонок маме всё ещё сидит где-то под рёбрами.
Я долго держала телефон в руке. Набрала её номер, сбросила. Потом снова набрала. Потом положила телефон экраном вниз, будто он мог сам решить за меня.
Не решил.
Я позвонила.
Мама ответила не сразу.
И вот эти длинные гудки — они иногда страшнее любых слов. За несколько секунд я успела представить всё: что ей плохо, что она упала, что телефон лежит где-то на кухне, а она не может до него дойти.
Глупо, конечно.
Но после Лениных слов про мужа у меня внутри будто что-то сдвинулось. Я впервые очень ясно поняла: люди не обязаны ждать, пока мы созреем для разговора.
Мама наконец берёт трубку.
— Алло?
Голос обычный. Немного усталый. Немного недовольный. Мамин.
Я даже выдыхаю.
— Мам, привет.
— Привет. Что случилось?
Вот это её «что случилось» меня почему-то задевает. Как будто я не могу просто так позвонить. Как будто между нами давно уже всё устроено так: если звонок — значит, проблема.
— Ничего не случилось. Просто позвонила.
Пауза.
— А-а… Ну хорошо.
И дальше у нас начинается обычный, сухой разговор двух людей, которые вроде бы родные, но давно уже стали далёкими друг от друга.
Она спрашивает про работу, про Аню. Я говорю: нормально.
Я спрашиваю про давление. Она говорит: как всегда.
Она спрашивает, ем ли я. Я говорю: ем.
Она говорит, что погода плохая. Я соглашаюсь.
И в какой-то момент я уже жалею, что позвонила.
Потому что неловкость иногда хуже ссоры. В ссоре хотя бы есть энергия. А тут — мы обе будто стоим по разные стороны закрытой двери и делаем вид, что разговариваем через неё.
Я уже почти говорю: «Ладно, мам, давай, мне завтра рано вставать».
Но мама вдруг тихо произносит:
— Я вчера тоже хотела тебе позвонить.
Я молчу.
Почему-то от этой фразы у меня сразу сжимается горло.
— Да? — спрашиваю я.
— Да. Посидела вечером… подумала. Потом решила, что ты занята.
Мне хочется сказать: «Я всегда занята только потому, что ты никогда не спрашивала, можно ли мне быть не занятой». Но я не говорю.
Я вообще в последнее время учусь не бросаться словами. Раньше я бы сразу уколола. Чтобы не показаться слабой. Чтобы мама не подумала, что я ждала её звонка.
А я ждала.
Наверное, всю жизнь.
Мама снова молчит, а потом вдруг говорит:
— Я не всегда была хорошей матерью, да?
И вот тут меня выбивает.
Не потому, что я не думала об этом. Думала. Много раз.
Просто одно дело — годами носить внутри обиду, аккуратно складывать её по полочкам, объяснять себе, почему ты такая. Почему тебе сложно просить. Почему ты всё время стараешься быть удобной. Почему любое мужское внимание кажется подозрительным, а любая женская критика — заслуженной.
И совсем другое — когда мама сама открывает эту дверь.
Я не готова.
Ни обвинять, ни прощать.
Я стою посреди кухни, смотрю на свой контейнер с гречкой и котлетой и понимаю, что не знаю, что отвечают на такие вопросы.
— Мам… — говорю я наконец. — Я не знаю.
Она тихо вздыхает.
— Понятно.
Мы ещё немного говорим. Уже не так сухо, но и не тепло.
Когда я кладу трубку, мне не становится легче.
Утром я иду на работу пешком одну остановку. Не потому что «надо худеть», а потому что мне нужно проветрить голову.
Вес, меню, контейнеры — всё на месте. Моя жизнь вроде бы продолжается по плану. Только внутри что-то уже не так.
В офисе Светлана замечает меня почти сразу .Она вообще обладает удивительным талантом замечать чужие изменения раньше, чем свои обязанности.
Я только снимаю куртку, а она уже смотрит на меня тем самым взглядом. С головы до ног. Не прямо враждебно, нет. Она же у нас культурная женщина. У неё всё подаётся под соусом заботы.
— Ты уже так похудела… — говорит она, растягивая слова. — Не заболела случайно?
Раньше я бы моментально начала объяснять.
Что я нормально ем.
Что не голодаю.
Что у меня меню.
Что врач ничего такого не говорил.
Что я не «сохну», не «издеваюсь над собой» и вообще имею право выглядеть иначе.
Раньше мне нужно было, чтобы меня поняли.
Сегодня — нет.
Я ставлю сумку на стул, достаю контейнер и спокойно отвечаю:
— Нет, Свет. Просто меньше ем лишнего.
Она улыбается.
— Ну смотри. А то у нас сейчас все худеют, потом лечатся.
— Посмотрю, — говорю я.
И всё.
Светлана ждёт, что я добавлю ещё что-нибудь. Оправдаюсь. Засмеюсь. Скажу: «Да ладно тебе, мне ещё худеть и худеть». Дам ей возможность снова стать сверху.
Но я молчу.
И её это раздражает сильнее, чем если бы я огрызнулась. Она поправляет браслет на руке и уходит к своему столу.
А я вдруг понимаю: спокойствие — это тоже оружие.
В десять я ем гречку со сливочным маслом и куриную котлету.
В двенадцать ем шоколадное мороженое.
Да, мороженое.
Раньше я бы либо съела его тайком, либо потом полдня себя ругала. А сегодня просто ем. Медленно. Без ощущения преступления.
И ровно после последнего кусочка звонит Лена.
Я смотрю на экран и уже понимаю, что хороших новостей не будет.
— Да, Лен.
Она молчит пару секунд. Потом говорит сиплым голосом:
— Ты можешь со мной поехать? Я одна не смогу.
Я не спрашиваю куда. Потому что уже знаю.
— Могу.
— Мне надо… туда. Документы. Я не понимаю, что делать. Там его сестра приехала. Она всё время говорит, что я виновата.
У меня внутри всё холодеет.
— Лена, где ты?
Она называет адрес.
Я встаю из-за стола и иду к начальнице.
— Мне нужно уйти. У подруги… муж умер. Ей надо, чтобы я поехала с ней.
Я почему-то говорю это очень собранно. Как будто если произнести ровно, то всё станет менее страшным.
— Езжайте.
— У меня отчёт…
— Я сказала, езжайте. Отчёт подождёт.
Лена ждёт меня на улице у серого здания, возле которого хочется говорить тише, даже если никто не просит.
Она маленькая, ссутулившаяся, в чёрной куртке, которую я видела на ней сто раз. Только раньше это была просто куртка. А сегодня — одежда женщины, у которой умер муж. Странно, как быстро вещи меняют смысл.
Я обнимаю её, и она сначала стоит деревянная, а потом вдруг цепляется за меня руками.
Внутри всё происходит так, как, наверное, и происходит в таких местах: бумаги, коридоры, чужие лица, равнодушные инструкции. Никто не грубит. Никто не утешает. Все просто делают свою работу.
И от этого ещё тяжелее.
Потом приезжает сестра её мужа.
Она смотрит на Лену так, будто та не вдова, а обвиняемая.
— Довела всё-таки! — говорит она не громко, но так, чтобы мы услышали.
Лена белеет.
Я чувствую, как во мне поднимается злость. Очень живая, горячая.
— Сейчас не время, — говорю я.
Сестра переводит взгляд на меня.
— А вы кто?
— Человек, который сейчас рядом с Леной.
— Ну конечно! Подружки всегда знают, как утешать! А когда он пил, где вы все были?
Лена дёргается, будто её ударили.
Я хочу ответить резко. Очень хочу. Но вижу лицо Лены и понимаю, что мой ответ ничего не исправит. Только добавит ей ещё один скандал, который она потом будет вспоминать.
Поэтому я просто беру её за руку.
— Пойдём.
После всех этих коридоров мы сидим в такси. Лена смотрит в окно и молчит. Водитель включает радио совсем тихо, там кто-то весело обсуждает пробки, и от этой обычной жизни становится почти невыносимо.
Потом Лена вдруг говорит:
— Марин, я очень плохой человек.
— Не говори так.
— Правда, плохой.
— Лен…
Она поворачивается ко мне. Глаза сухие. Это хуже, чем слёзы.
— Я последние месяцы всё больше думала о том, чтоб уйти от него. Каждый день думала. Понимаешь? Я просыпалась и думала: хоть бы сегодня он не пришёл пьяный. Хоть бы не орал. Хоть бы не падал в коридоре. Хоть бы не звонили соседи. Я так устала.
Я молчу.
Потому что иногда человеку нужно, чтобы его выслушали.
Лена продолжает:
— Я так хотела избавиться от его пьянок. Я хотела свободы. А теперь он умер.
Она произносит это и закрывает лицо руками.
— И теперь я не знаю, что делать с тем, что где-то внутри мне… стало легче.
Я чувствую, как у меня самой поднимаются слёзы.
Потому что сколько раз я тоже хотела свободы? Не от мужа, не от пьянок. У меня другая история. Но ощущение — знакомое.
Я хотела сбежать от роли хорошей дочери.
От роли удобной женщины.
От роли сотрудницы, которая всегда справится.
От роли подруги, которая всегда поднимет трубку.
От роли человека, которому много не надо.
И каждый раз, когда я позволяла себе хотя бы мысленно выйти из этих ролей, меня накрывала вина.
Как будто выбрать себя — значит кого-то убить.
Я беру Лену за руку.
— Легче - не значит, что ты его смерти хотела.
Она смотрит на меня.
— А что значит?
Я долго не отвечаю.
— Значит, ты очень устала.
Она отворачивается к окну. И только тогда начинает плакать.
Я довожу её до подъезда. Она просит не подниматься.
Я не спорю.
Дома я успеваю поужинать в шесть.
Фаршированные перцы ем уже почти без аппетита.
Я мою тарелку, вытираю стол, ставлю чайник. И в этот момент звонит Андрей Викторович.
Я смотрю на экран дольше, чем нужно.
Потом отвечаю:
— Да.
— Вы дома?
— Да.
— Как вы себя чувствуете?
Простой вопрос. Но после такого дня от простых вопросов иногда хочется расплакаться сильнее, чем от сложных.
Я прислоняюсь плечом к кухонному шкафу.
— Нормально. Устала.
— Понимаю.
Он молчит. И в этом молчании нет неловкости. Только ожидание.
А я вдруг понимаю, что если сейчас не скажу, потом будет сложнее.
— Андрей Викторович…
— Да?
— Вы очень внимательны ко мне. Слишком.
На том конце тихо.
Я продолжаю, пока не передумала:
— Я благодарна. Правда. За сегодня особенно. Но я не очень понимаю, что с этим делать. И, наверное, я не готова к такому количеству внимания.
Слова выходят мягко, но всё равно мне кажется, будто я кого-то отталкиваю.
Он не отвечает несколько секунд.
Потом говорит спокойно:
— Я вас услышал.
И всё.
Ни обиды. Ни попытки пошутить. Ни мужского «да я вообще ничего такого не имел в виду», после которого женщина обычно чувствует себя дурой.
Просто: «Я вас услышал».
Мне почему-то становится ещё тяжелее.
— Спасибо, — говорю я.
— Но я всё равно спрошу, — добавляет он. — Вам точно сейчас не нужна помощь?
Я почти улыбаюсь.
— Точно. Мне просто нужно выдохнуть.
— Тогда выдыхайте.
И мы прощаемся...
Продолжение следует... Подпишись!