Глава 76
— Как увидишь покойника, сорви гайтан с шеи, что я тебе повесил перед выходом, и отдай покойнику.
— Читай, Танюша, читай! — закричал дед Сафрон, и в его голосе прорезалась такая сила, что девочка перестала дрожать. Она опустилась на колени прямо в мокрую землю, поднесла зеркало к лицу и зашептала едва слышно:
…Светом обратным, тенью нездешней, забери что твоё, отдай что моё. Сполосни водой утренней, оботрись рукавом сухим. Кто вошёл без спросу, пусть выйдет без спросу. Кто взял наговор, пусть возьмёт отворот. А мне моя тропа, моя стопа, моя судьба легка. Сказано — сделано, молчанием запечатано…
Свеча чадила и металась, пламя выхватывало из тьмы чёрную верёвочку на шее у девочки, то бледное лицо деда, то могильный холмик, который вдруг стал осыпаться и двигаться прямо на глазах. Из земли потянулась мёртвая рука. А в зеркале Татьянка увидела не своё отражение, а лицо покойной ведьмы бабки Таси. Мёртвое, с запёкшимися губами и пустыми глазницами.
— Отдай-ай-ай… — простонал голос из-под земли.
Дед Сафрон хотел шагнуть вперёд, но его будто парализовало.
— Не-е-ет, не отдавай! — закричала ведьма из зеркала.
Свеча погасла. В полной тьме Татьянка ощутила, как ледяные пальцы ведьмы обхватили её шею, ища тот самый гайтан. Девочка поняла: медлить нельзя. Она сорвала с шеи чёрную верёвочку и вложила в руку, которая тянулась из свежей могилы.
— Нет, не отдавай! — опять услышала она вопль покойной ведьмы.
Зеркало треснуло. Из него вновь послышался такой вопль, что филин ухнул от страха, ветер стих, а собака на другом конце погоста захлебнулась лаем и замолкла.
— Всё, — выдохнул дед Сафрон, когда затихли последние отголоски крика.
Он дрожащей рукой вытащил кресало из кармана и чиркнул, выбивая пламя. Свечу удалось зажечь не с первого раза. Лишь только слабый огонёк осветил всё вокруг, дед спросил:
— Танюша, как ты?
Он бросился к девочке и прижал её к себе. Она дрожащей рукой провела по шее.
— Кажись, жива, дедушка, — прошептала девочка и вдруг горько заплакала.
— Поплачь, поплачь, деточка, обмой слезами душу — потом легче будет, — шептал старик, гладя девочку по голове натруженной шершавой ладонью.
Домой возвращались медленно. Силы вдруг покинули обоих.
— Только не оглядывайся, Танюша, только не оглядывайся, — шептал дед как заведённый.
А сзади них с погоста слышались шаги, и глухой шёпот всё не унимался.
— Таня! — снова донеслось сзади, и теперь голос был совсем близко, будто кто-то дышал в затылок. — Таня, вернись…
Дед Сафрон ускорил шаг, почти потащил девочку за собой. Ноги его вязли в размокшей земле, дождевик тянул вниз, а сердце колотилось так, что казалось — вот-вот разорвётся.
— Не слухай, — шептал дед. — Не оборачивайся, пока не стихнет.
Татьянка зажмурилась, зажала уши ладошками и побежала, спотыкаясь о корни и надгробия. Шёпот сзади становился всё злее, переходя в шипение. А потом Татьянка услышала голос Катерины:
— Танечка, ласточка, что ж ты не повернёшься ко мне? Это же я, твоя мама. Доченька, обернись…
Татьянка не выдержала, она почти повернулась, когда дед Сафрон резко развернул её за плечи:
— Таня, опомнись! Нет там твоей мамки, она дома ждёт тебя. Это ведьма лютует, потому что силу теряет. Если повернёшься к ней — она опять обретёт власть над тобой.
Девочка замерла, слёзы смешались с дождём. А позади вдруг раздался нечеловеческий рёв, такой, что сонные птицы вспорхнули с деревьев и с криками полетели с погоста. А потом наступила тишина. Дед Сафрон громко выдохнул и взял Татьянку за руку:
— Всё, Танюша, всё. Не оглянулась — и правильно. Теперь пошли домой, мамка с папкой давно заждались уже тебя.
Они двинулись домой, и только когда скрипнула калитка Таниного дома, дед позволил себе оглянуться через плечо. На дороге, ведущей к погосту, никого не было, только мокрый ворон стоял на земле и смотрел чёрными бусинками глаз.
Утром Татьянка проснулась от того, что в окно светило солнце. Катерина сидела рядом с кроватью на стуле, опустив голову на грудь. Спала. Девочка аккуратно сбросила с себя одеяло и, опустив ноги, тихо слезла с постели, чтобы не потревожить мать. На цыпочках прошла мимо неё и, взявшись за ручку двери, попыталась тихо открыть её. Дверь скрипнула. Девочка застыла и посмотрела на мать. Катерина вздрогнула и открыла глаза:
— Доченька, Танюша, ты зачем встала так рано? Ласточка моя, ты, наверное, есть захотела? А чего меня не разбудила?
Девочка с улыбкой смотрела на мать, и в глазах её плескалась такая любовь к ней. Катерина, увидев на губах дочери улыбку, всплеснула руками и заплакала:
— Господи, спасибо Тебе, Господи! Наконец-то моя ласточка улыбается! Как же я давно не видела твоей улыбки!
Катерина подбежала к дочери и прижала ту к себе:
— Больше не пугай нас так, ладно?
— Хорошо, мамочка. Ты главное не плачь, всё со мной теперь будет в порядке, — пообещала дочь.
---
Дед Сафрон пришёл домой когда солнце уже садилось, кряхтя стянул с себя мокрый дождевик и повесил в сенцах на гвоздик. Прошёл в горницу и огляделся. Везде тихо и пусто. За то время, что Полинка жила у него, он привык, что не один, а теперь тишина давила на него тоскливым грузом.
«Что, Сафрошка, приуныл? Затосковал? А я тебе говорил: не нужна тебе ента цыганка, но ты ж меня не слушал. Любовь. А что такое эта любовь? А теперь вот прожил всю жизню бобылём: ни жены, ни детей. А взял бы за себя деревенскую бабу — она тебе и деток бы нарожала, было бы кому силу передать. А то ведь помрёшь — а кому дар передашь?» — бухтел в голове голос деда Филарета. — «А вообще молодец, Сафрошка, хорошо вы с девчонкой Таську проучили…»
— Тьфу ты! — вслух крякнул дед Сафрон, словно споря с назойливым голосом в голове. — Дедка, да отстань ты от меня, ты уже помер, а всё равно учишь.
— А как тебя, неслуха, не учить, коли ты сам ничего не можешь сделать? За тобой по сию пору глаз да глаз нужен.
Сафрон прошёл к печке, стараясь не слушать голос деда в голове. Положил в топку сухие щепы, сверху поленья потолще и, чиркнув спичкой, зажёг. Огонь тут же, лизнув дрова, разгорелся, заиграв на стенах яркими бликами. В избе запахло дымом и можжевельником.
— Чай, что ли, заварить? — подумал старик. — Вот и дождик, кажись, кончился?
Он глянул в окошко: ночь быстро опускалась на деревню.
— Как день быстро прошёл? — подумал старик и насыпал в чайник трав из холщового мешочка. Плеснув воды, поставил на грубку.
В окошко вдруг поскреблись, негромко так, будто боязливо. Дед Сафрон насторожился, подошёл к окну и выглянул в темноту. Ничего не увидев, вышел тихо в сенцы и, став возле двери, прислушался. В дверь тихонько постучали…
— Кто там? — строго спросил старик.
— Я это. Отвори дверь, — послышалось с улицы.
Дед Сафрон отворил дверь и… На пороге, кутаясь в шаль, стояла заплаканная Прасковья — женщина из деревни.
— Дядька Сафрон, пусти. Дело к тебе есть, — сказала она, боязливо оглядываясь назад. — Прими, не гони. Нету сил больше терпеть.
— Входи, — дед Сафрон отошёл в сторону, пропуская в сенцы непрошеную гостью.
Прасковья несмело, оглядываясь по сторонам, вошла в горницу.
— Садись вот к столу, я чай согрел. Будешь?
Она боязливо покосилась в сторону печки. Старик увидел страх в её глазах: «А ну как опоит чем? Колдун ведь?»
— Да ты, Прасковья, не бойся. Чай — это у меня. Давай подсаживайся к столу да расскажи, какая такая беда тебя ко мне пригнала?
Прасковья скинула с головы платок, оставив его на плечах, и, стесняясь, подсела к столу. Она рассеянно следила за руками деда, будто собиралась с мыслями. Подставив перед ней кружку, старик тяжело сел на лавку.
— Ну давай выкладывай. Что у тебя стряслось?
— Ой, дядька Сафрон, даже говорить боязно, — перекрестилась Прасковья, отчего у печки попадали рогачи.
— Что это? — испугалась женщина.
— Не бойся, то сквозняк, — хмыкнул дед в седую бороду.
Прасковья перевела дух, но взгляд её так и бегал по углам, будто там кто-то прятался.
— Дядька Сафрон, — зашептала она, наклоняясь через стол. — У меня в подполе кто-то завёлся. Уж который день. Сначала скрёбся по ночам, тоненько так, жалобно. А вчера… вчера голос подал.
Старик нахмурился, не трогая кружку.
— Голос? Чей?
— Не могу разобрать. Вроде бабий, а вроде и нет. Плачет, стонет, а как спущусь — тишина. Только сыростью пахнет, не нашей, а вроде как болотной. И ещё… — Прасковья закусила губу, и из глаз снова брызнули слёзы. — Яйца куры перестали нести, молоко скисает в погребе. А вчера вечером глянула в окно, а там кто-то стоит у ворот в чёрном, лица не видать, только глаза — будто угли. Постоял, постоял да и растаял.
Старик крякнул, поднялся, достал с полки пучок сухой полыни.
— На вот в угол сунь да у изголовья положи. А завтра по утренней заре я к тебе приду.
Прасковья схватила пучок словно утопающий соломинку.
— А может, попа позвать?
— Поп тут не поможет, — сказал старик. — То не бес, то потревоженное. Там под полом у тебя, видать, что-то есть. Чей дом-то у тебя? Или сами строили?
— Да нет, дядька Сафрон. Купили мы дом у одного мужика. У него, говорят, жена в лесу пропала. Вот он и продал дом — не смог в нём без жинки жить.
— Хорошо, приду завтра.
Прасковья стала кланяться, но у порога вдруг обернулась:
— А рогачи-то… не сквозняк это был, дядька Сафрон. Я сквозняк от нечистого могу отличить. Не сами они упали — толкнул их кто-то.
И вышла, не прощаясь.
А дед Сафрон долго сидел неподвижно, глядя в угол, где из-за печи выглянуло существо.
— Ну и зачем бабу напугал, Шишок? — тихо спросил старик.
Нечисть юркнула за печку, а дверь сама собой щёлкнула на щеколду…
Продолжение следует…
Спасибо , что дочитали главу до конца.
Дорогие мои доброй вам ночи. Сегодня не могу писать много, работаю. Но все равно хочу поблагодарить Вас дорогие за Вашу неоценимую помощь в виде донатов, за Ваши прекрасные комментарии. Спасибо Вам огромное и низкий поклон. С уважением Ваш Дракон.