Глава 77
Прасковья ушла, а в избе вдруг стало тихо. Только половицы изредка поскрипывали, будто кто крадучись переступает. Дед Сафрон вздохнул, подошёл к окну и выглянул.
— Темень такая — хоть глаз выколи, — прошептал он.
Шишок тем временем высунул из-за печки сперва мохнатую лапу, потом любопытный нос, а следом и всю косматую морду с рыжей бородёнкой.
— Непутёвая она какая-то, — сипловато прошелестел Шишок. — Вон за околицей вчерась волки выли, а она по воду к колодцу попёрлась...
— Ну а про потревоженного что скажешь? — спросил старик.
— Дак а что говорить? Потревоженное оно и есть потревоженное... — сказал Шишок и замолчал.
— Умно сказал, — хохотнул Сафрон.
— Да что ты его пытаешь? Оно же непутёвое, пакостник и вор, — проворчал в голове у Сафрона голос деда Филарета.
— Дедка, ну а ты что скажешь? Может, знаешь что? — спросил Сафрон мысленно старика.
— Одно я понял: что потревоженный этот находится в подполе у Прасковьи, а она чем-то его потревожила. Вот теперь он и мстит ей. Я вот тебе чего скажу, унучок: иди к Прасковье домой да погутарь с её хозяином домовым. Вот он много чего тебе расскажет, он жил ещё при старых хозяевах, может, что и узнаешь? Только так иди, чтобы Прасковья тебя не видела, а то она баба шалопутная — полдеревни своим криком соберёт...
Не стал Сафрон откладывать в долгий ящик поход к Прасковье. Тут же снял со стены просохший дождевик, накинул на себя и вышел из избы. Потом опомнился и вернулся.
— А что же я не взял сладкого для домового? — Схватил со стола горсть конфет-леденюшек, сыпанул в карман и вышел в темноту.
Тучи затянули небо — ни просвета, ни луны. Дождь не переставая стучал по брезенту дождевика. Дед Сафрон пробирался огородами к избе Прасковьи. Собаки изредка подавали голоса, спрятавшись от дождя в будки, — скорее для порядка, чем для охраны. Старик шёл не оглядываясь. У самого сердце колотилось. Хоть он был и не робкого десятка, но как-то неуютно было находиться ему одному в темноте. Кое-как он нашёл калитку с огорода Прасковьи во двор. Подошёл и остановился, всматриваясь в темноту. Света в окнах не было.
— Видать, спят уже, — подумал старик.
Аккуратно снял железный ободок с калитки и тихим шагом направился в сарай, где обитал овинник.
— Надо бы и ему гостинец дать, — подумал дед Сафрон. — Неизвестно, с каким норовом, да и позовёт ли домового?
— Хозяин-батюшка овинник, не гневись, я с добром. Поговорить мне надо. Вызови сюда хозяина дома, домового, очень мне надобно поговорить с ним.
Прислушался — а в ответ тишина, не отзывается овинник. Тогда Сафрон крадучись вышел из сарая и подошёл к погребу. Спустился, зажёг лучину. Темно, сыро, пахнет картошкой да квашеной капустой. И тут из самого угла послышался шорох, будто сухой горох посыпался. Смотрит Сафрон — а на лавке комочек серый сидит, с кулачок размером, а глаза как звёздочки светятся. Топнул старик ногой, а комочек вдруг ожил и как фыркнет:
— Чего топаешь? И так потревоженный всю душу вымотал. Ты, Сафрон, сядь да послухай.
Сел старик на перевёрнутое ведро, а домовой, ёрзая на лавке, заговорил тоненько и прискорбно:
— Жил тут до Прасковьи Николай. И был у него в подполе этот... не то клад, не то зарок. Николай каждую ночь спускался, когда его молодая жена засыпала. Ставил рюмку горькой да хлебушек крошил, значит, подкармливал, токмо не знамо кого. Мне велел поглядывать тоже и уберегать его богатство. И всё было хорошо да ладно, пока однажды его молодая жинка не обнаружила этот его схрон али зарок. Полезла с бабьим любопытством и разбудила. Да не то что разбудила — а стала копать, чтобы клад тот достать. — Тут домовой замолчал.
— А дальше что же было? — спросил дед Сафрон.
— А дальше пропала любопытная жинка Николая... — ответил домовой. — А куда пропала — не ведаю, и не спрашивай.
— Так а кто он есть, потревоженный этот?
— Да кто его знает. Может, кто из покойников обиженный какой, а может, лешачок какой, сроднившийся с домом. Я его никогда не видел, не показывается он. Только как наступает полночь — он начинает бродить. Ещё пройдёт неделя-другая — и не станет Прасковьи. Заберёт он её с собой, потревоженный этот. А с нею и я исчезну. А без меня изба рухнет, конёк прогнётся, печь осядет, — горько вздохнул домовой.
— Спасибо тебе, хозяин, что не отказал, поговорил со мной, — поблагодарил старик домового.
— Ты, Сафрон, вот ещё что: пойди поговори с матерью Николая, она в соседней деревне живёт. Может, что полезное тебе поведает. Ну а теперь прощай, Сафрон, может, уже и не свидимся более. Да вот ещё что: мать Николая Агрипиной Кузьминичной зовут. Может, и приоткроет тебе тайну сына, она много чего знает...
Выбрался Сафрон из подвала и потихоньку побрёл через огороды к своей избе. О многом ему предстояло подумать, только вот одному не сподручно — решил к Макаровне завернуть.
— Одна голова хорошо, а две лучше, — прошептал он.
Дождь тихо шлёпал по дождевику, но старик не замечал ничего. Ноги скользили в грязи, но Сафрон, согнувшись, шёл в кромешной темноте. Окна в избе Макаровны были тёмные.
— Эх, придётся будить, — подумал старик.
Тихонько открыл калитку и, стараясь не шуметь, подошёл к окну.
— Ну прямо как парубок молодой к красной девке пробираюсь, — подумал он. — Не дай бог кто из соседей увидит — позору не оберешься...
Тихонько постучал в окно и прислушался. Тишина кругом, даже собаки не подают голоса, — подумал он.
— Макаровна, — позвал Сафрон и снова постучал, но уже погромче.
— Хто тут? — увидел он испуганное лицо Макаровны в окне.
— Я это, Сафрон. Открой, поговорить надо, — тихо сказал старик.
— Сафрон, ты, што ли? И чего тебе не спится? Напугал. Иди, сейчас открою.
В сенцах затарахтел засов, и Макаровна открыла дверь.
— Проходи давай, только не шуми. Полинка недавно легла, малышка долго не засыпала.
Они тихо, стараясь не шуметь, прошли в теплушку, и Макаровна плотнее прикрыла двери. Зажгла керосиновую лампу и вопросительно посмотрела на старика.
— Чего не спится? Случилось, либо чего?
— В том-то и дело, что случилось, — ответил Сафрон.
— Рассказывай давай, — старушка поплотнее запахнула на плечах шаль и присела на лавку. — Да сними ты свою эту плащ-палатку, капает с неё.
— Ой, прости, Макаровна, чего это я? И вправду натоптал и накапал воды тебе на полы.
— Приберём, не беспокойся. Давай ближе к столу и рассказывай.
— Тут, понимаешь, такое дело: пришла ко мне вечером Прасковья, ну та, что недалеко от меня живёт.
— Это какая же, что у Николая дом купила? — спросила Макаровна.
— Да, да, она самая, — подтвердил старик. — Так вот: плачет и рассказывает, что в подполе у неё кто-то завёлся. Мол, скребётся, вздыхает, она спустится — а там никого и тишина.
— Потревоженный, что ли? — спросила Макаровна.
— Да он самый, — ответил дед. — Сходил я сейчас туда, поговорил с хозяином дома. Плохи у них дела. Совсем потревоженный расходился. Домовой говорит: ещё неделя-другая — и заберёт эта сущность Прасковью. Беда над ней нависла. Вот я и пришёл с тобой посоветоваться: что делать?
— Да-а, — протянула Макаровна, покачивая головой. — Не к добру это. Потревоженный он не шутит. Ты Прасковью знаешь давно? — спросила старушка.
— Нет, не очень. Я ведь не обращаю внимание ни на кого. Часто в лесу, в дедовой избе, живу. Однажды пришёл из леса, смотрю — у соседей баба ходит. Ну ходит и ходит, а мне оно надо? — сказал дед Сафрон. — Знаю, что живёт одна, без мужика, с дочкой. Говорит, что брала дом хороший, ухоженный, а на поверку — видишь, как оказалось? — сказал старик.
— Слушай, Сафрон, а может, кто порчу на Прасковью навёл? Баба она одинокая, может, какая и приревновала своего мужа к ней? — спросила Макаровна.
— Да нет, не похоже, я смотрел, — ответил дед. — Я вот что думаю: может, на том месте, где у Николая схрон был, может, там какой покойник? Прасковья говорит, плачет так жалобно оттуда. Я вот не верю, что Николай продал дом и клад не забрал. Надо к матери его в соседнюю деревню сходить да всё разузнать: куда у него жинка пропала? А Прасковья да, напугана, сама не ведает, кто там в подполе плачет по ночам, — сказал дед.
Макаровна встала, прикрутила фитиль в лампе, задумалась глубоко.
— Надо сегодня же итить. Ты, Сафрон, посиди, пока я травы соберу да иконку старую, да угольки из печи достану. Нам они пригодятся. А как петухи пропоют — пойдём к Прасковье, пока не расцвело. Потревоженного чужими руками не выгнать — хозяйка сама должна участие принимать, а мы ей поможем, — сказала старушка.
— Слушай, Макаровна, а ты сама не знаешь ничего про жинку Николая? Как она могла в лесу сгинуть? — спросил дед Сафрон.
Макаровна остановилась, поглядела на старика и ответила:
— Да, знала я его жинку, Евгения её звали. Она ведь не здешняя. Он её, бают, из города привёз, сирота она круглая. Спокойная была молодица, приветливая. Приходила она как-то ко мне за надобностью, — стала рассказывать Макаровна.
— За какой надобностью? — спросил старик.
— Видишь ли, деток у них не было. Вместе уже давно, а Господь не осчастливил детишками. Вот она ко мне и пришла — может, я травок каких ей дам. Посмотрела я на неё — а она такая худенькая, бледная. Я ещё тогда подумала: ну куда тебе детишек? Здоровья, видать, и так никакого. Попросила я её: расскажи, мол, как тебе живётся? Не обижает ли муж? А она, веришь, так замялась и на дверь испуганно поглядывает. Я ей говорю: ты не бойся, расскажи, вместе решим, что делать. А она помотала головой и говорит: «Нет, всё хорошо, меня Коля не обижает». Не дала я ей тогда травки, подумала, что тяжело ей будет выносить ребёночка. Слаба очень была. А потом слух по деревне прошёл, что пропала она. Мол, пошла одна в лес и пропала. Подозрения меня тогда охватили: ну зачем ей в лес идти?
— Слушай, Макаровна, а кто слух пустил, что Евгения в лесу пропала? — спросил дед Сафрон.
— Так хто ж? Николай сам. Кинулся тогда, людей поднимали, искали её — да только бестолку: ничего не нашли, никаких следов. Я ещё тогда подумала, что не там ищут. Надо бы самого Николая пытать да на чистую воду вывести. Подозрительный он какой-то был. Дружбы ни с кем не водил. По деревне ходил как бирюк. Он, он что- то с Евгенией сделал, — сказала как припечатала Макаровна.
— Да, Макаровна, а ведь это возможно, потому как домовой рассказал, что она полезла в подпол и стала там копать схрон Николая, а тот, видно, её там и застукал... Ох-хо-хо, вот это мы с тобой тут напридумывали историю, — улыбнулся дед Сафрон.
Когда петухи прокричали на всю деревню, Макаровна встрепенулась и кинула Сафрону:
— Пошли.
Тихо вышли они в ночь стылую и неприветливую. Месяц выглянул из-за туч и тут же спрятался, будто испугавшись того, что увидел. Тропинка к Прасковьиному дому петляла меж кустов терновника, но старики знали её на ощупь и шли без фонаря. Когда подошли поближе к дому, Макаровна шепнула:
— Гляди, Сафрон, — показала она рукой и остановилась возле плетня. — Вон там, в подвальном оконце, светится что-то. Ни свеча и ни лампа, сам глянь.
Дед Сафрон присмотрелся: из низкого, почти под самую землю, окошка бил слабый свет.
— Не нравится мне это, — проговорил старик.
Тихонько прошли они по двору и, поднявшись на крыльцо, толкнули дверь. Та со скрипом открылась. Макаровна почувствовала, как озноб пробрался под доху и сковал спину. В доме было душно и тихо, только половицы скрипели и постанывали у них под ногами.
Прасковья сидела на кровати белая как полотно, глаза открыты, но смотрела она в одну точку.
— Ты живая? — шёпотом спросила Макаровна, подходя ближе.
— Н-не знаю, — так же тихо ответила та. — Думала, не доживу до петухов...
Продолжение следует...
Спасибо, что дочитали главу до конца.
Дорогие мои друзья, доброго времени суток. Спешу извиниться перед вами за долгое молчание. с интернетом просто беда, плюс работа. Не всегда получается. Но я о Вас помню мои дорогие друзья. Спасибо Вам за Ваши комментарии, спасибо что ждете. Огромное спасибо и низкий поклон за донаты. Очень и очень огромное спасибо. У нас все это время небушку горячо. Погода теплая но иногда дождь с грозой. Я очень люблю такую погоду, просто в восторге от нее. Дождь обожаю . Люблю Вас и крепко обнимаю Ваш Дракон.