В полпервого ночи пришло сообщение.
От Алины.
Я аж очки не сразу нашла. Сердце стукнуло, как подросток на дискотеке.
Сообщение было короткое:
«Вы добились своего. Дима теперь со мной не разговаривает».
Я перечитала пару раз.
Потом написала:
«Алина, я не хотела ссоры между вами. Но я больше не хочу, чтобы со мной так говорили».
Ответ пришел почти сразу:
«С вами невозможно. Вы всегда строите из себя жертву».
Я посмотрела на экран и впервые в жизни не стала писать длинное объяснение. Раньше я бы начала: «Ты не так поняла», «Я правда не хотела», «Прости, если обидела». Я бы накрутила двадцать сообщений, чтобы всем стало легче. Всем, кроме меня.
А тут я просто выключила звук.
На следующий день Дима не позвонил. И через день тоже.
На третий день позвонила Маша с телефона Алины. Я поняла это по гудкам и сразу взяла.
- Бабушка, привет! - сказала она. - А почему ты не приходишь?
У меня горло сжалось.
- Привет, моя хорошая. А куда я должна прийти?
- Ну к нам. Мама сказала, ты теперь обиделась.
Я села на табуретку.
- Я не на тебя обиделась, Машенька.
- А на маму?
Вот что отвечать ребенку? Правду нельзя. Врать противно. Я выбрала середину, как обычно. Только постаралась не проглотить себя целиком.
- Мы с мамой немного поссорились. Взрослые иногда глупые.
Маша вздохнула.
- Да. Папа тоже глупый. Он вчера спал на диване.
И тут мне стало нехорошо.
После звонка я сама набрала Диму. Он не взял. Потом написал: «Мам, не сейчас».
Ну не сейчас так не сейчас.
Я весь день болталась по квартире без толку. Открывала холодильник просто посмотреть. Закрывала. Садилась. Вставала. Даже пыль вытерла с телевизора, хотя обычно делаю вид, что ее там нет. То открывала холодильник, то закрывала. То садилась, то вставала. Даже решила помыть окна, но вспомнила, что боюсь высоты и вообще не настолько я виновата.
К вечеру пришла Светка с пакетом пирожков.
- Я знала, что ты сейчас себя доешь без хлеба, - сказала она с порога.
- Я виновата? - спросила я.
- В чем?
- Ну… что сказала при всех. Надо было потом. Наедине.
Светка сняла куртку.
- Ир, она тебя при всех спросила, когда ты похудеешь. Ты при всех спросила, когда она научится молчать. Симметрия почти медицинская.
- Она беременна.
- Беременность не делает человека фарфоровой вазой. И не дает права бить других по больному месту.
Я это понимала. Головой. Но сердце у меня, как обычно, работало в отделе жалоб.
Вечером мы пили чай. Светка ела пирожки, а я смотрела на свой кусок и думала: смешно вышло. Всю жизнь меня ругали за лишнее. Лишний вес, лишние слова, лишние эмоции. А я, может, просто всю жизнь пыталась занять хоть какое-то место.
Через неделю Дима приехал один.
Без звонка. Просто открыл дверь своим ключом. Я как раз сидела на кухне в халате и красила ногти. Левой рукой, поэтому выглядело это так, будто маникюр мне делала курица. Но настроение было ничего.
- Привет, - сказал он.
- Привет.
Он сел напротив. Осунувшийся. Небритый. Мой мальчик, которому уже тридцать пять, а я все равно вижу у него на лбу ту шишку, которую он набил в пять лет на горке.
- Мам, я поговорить.
- Говори.
Он молчал. Я тоже. Раньше я бы уже начала суетиться: чай, бутерброды, «ты чего такой бледный». А тут решила посидеть. Мир не рухнет, если взрослый мужчина сам попросит чай.
- Я тогда был неправ, - сказал он наконец.
Я даже кисточку в лак чуть не уронила.
- В чем именно?
Он поморщился.
- Мам…
- Нет, Дим. Мне правда важно. Потому что «был неправ» - это как пыль тряпкой смахнуть. А грязь осталась.
Он посмотрел на меня устало.
- Я неправ, что не остановил Алину. И что попросил тебя извиниться. И что… ну… что привык, что ты потерпишь.
Вот тут я заплакала.
Не красиво. Нос сразу заложило, тушь поплыла, хотя туши там было на три ресницы. Я отвернулась к окну.
- Мам, прости.
Я хотела сказать: «Да ладно». Уже почти сказала. Эти слова стояли у меня во рту, как старая привычка. Но я прикусила язык.
- Мне больно, Дим.
Он кивнул.
- Я знаю.
— Нет, не знаешь. Ты думаешь, я обиделась из-за веса. А я не из-за веса. Я сама знаю, какая я. У меня зеркало есть. И джинсы, которые я храню с сорока лет, тоже есть. Они, бедные, уже музейный экспонат. Я обиделась, потому что ты позволил ей говорить со мной так. Бабушка. Помощь. Еда. Подарки. Ключи от квартиры. И рот на замке.
Он молчал.
- Я не хочу быть в вашей семье ковриком у двери, - сказала я. - Даже если коврик мягкий и всех любит.
Дима закрыл лицо руками.
- У нас с Алиной плохо.
Вот оно, подумала я. Сейчас будет главное.
И стало страшно. Потому что мать внутри меня сразу вскочила: спасать, кормить, мирить, бежать. Но новая я, которой всего неделя от роду, тихо сказала: посиди.
- Давно? - спросила я.
- Давно. Просто беременность все обострила. Она нервная, я нервный. Денег не хватает. И… она правда иногда говорит ужасные вещи. Не только тебе.
Я смотрела на него и понимала: он пришел не только извиниться. Он пришел туда, где его всегда принимали. Даже когда он был неправ. Особенно когда был неправ.
- Дим, - сказала я, - я тебя люблю. Но я не буду решать вашу семейную жизнь вместо вас.
Он поднял глаза.
- Я не прошу.
- Просишь. Просто молча.
Он горько усмехнулся.
- Похож на тебя?
- Очень, - сказала я. - Мы оба мастера молча просить, а потом обижаться, что нас не поняли.
Он впервые улыбнулся.
Мы долго разговаривали. Без крика. Без красивых фраз. Он признался, что устал быть между мной и Алиной. Я сказала, что он не между нами. Он рядом с женой, потому что выбрал семью, и рядом со мной, потому что я его мать. Но быть рядом - это не значит делать одну женщину виноватой, чтобы другая успокоилась.
Под конец он спросил:
- Ты сможешь поговорить с Алиной?
Я подумала.
- Смогу. Но не для того, чтобы делать вид, что ничего не было.
- Она не придет.
- Значит, не придет.
Он ушел через два часа. Обнял меня в прихожей крепко-крепко. И я почувствовала, как сильно по нему скучала. Не по взрослому Диме, который вечно спешит и отвечает односложно. А по сыну. По родному человеку, который когда-то засыпал у меня на плече и пах молоком и улицей.
Алина пришла через четыре дня.
Тоже одна.
Я открыла дверь и увидела ее без макияжа. В обычной серой кофте, с опухшими глазами. И впервые она показалась мне не красивой картинкой из журнала, а просто уставшей женщиной.
- Можно? - спросила она.
- Проходите.
Мы сели на кухне. Я поставила чай. Она не пила. Крутила чашку руками.
- Я не буду извиняться за все, - сказала она сразу.
- А за все и не надо.
Она посмотрела на меня с подозрением.
- Я правда переживала за здоровье. Но сказала мерзко.
- Да.
- И не первый раз.
- Да.
Она выдохнула.
- Вы меня раздражаете.
Я даже хмыкнула.
- Спасибо за честность. Вы меня тоже не всегда как ромашковый чай успокаиваете.
У нее дернулся уголок губ.
- Меня бесит, что Дима к вам тянется. Что вы для него всегда хорошая. А я дома плохая, потому что требую, прошу, злюсь. Вы приходите, приносите Маше блины, подарки, улыбаетесь. А я потом заставляю чистить зубы и убирать игрушки.
Я молчала.
Вот это было уже не про мой вес.
- А еще, - сказала она тише, - моя мама всегда была полной. И болела. Я когда вижу, как Маша ест сладкое у вас, меня прям трясет. Я понимаю, что это не вы виноваты. Но меня трясет.
И тут я впервые увидела не хамство, а страх. Не оправдание, нет. Больно мне от этого меньше не стало. Но картинка стала шире.
Мы сидели молча. Часы на стене тикали так громко, будто тоже участвовали в разговоре.
- Я не хочу, чтобы Маша видела, как женщины в семье друг друга кусают, - сказала я. - Ей и без нас хватит людей, которые будут объяснять, какая она не такая.
Мы не стали подругами в тот день. И не обнялись под музыку, как в кино.
Она сказала, что конфеты Маше лучше не давать без спроса. Я согласилась. Потому что это правда ее ребенок, и тут она имеет право. Но блины оставили. Договорились: блины по воскресеньям, без горы сгущенки. Я сказала, что мои блины без сгущенки выглядят еще печальнее, но переживем.
Через месяц мы снова собрались все вместе. Уже у них дома. Повод был маленький: Маша выучила стих и требовала публику. Я пришла с яблочным пирогом. Без крема, без подвоха, просто пирог.
Алина встретила меня спокойно. Дима поцеловал в щеку. Маша бросилась на шею.
- Бабушка, ты сегодня красивая! - сказала она.
Я была в новом платье. Не потому что похудела. Не похудела я, скажу честно. Минус два килограмма не считаются, потому что один из них, скорее всего, был нервный. Просто купила платье, которое мне подошло сейчас, а не «когда-нибудь потом». Великое дело, оказывается, одежда по размеру. Человек сразу перестает чувствовать себя виноватым мешком картошки.
Мы сидели за столом. Маша читала стих про осень, хотя на улице была весна. Она путалась, начинала сначала, сама себе аплодировала. Мы смеялись.
И в этот момент мне показалось, что мы попробуем. Не стать идеальной семьей. С этим у нас, честно говоря, слабовато. А хотя бы не бить друг друга туда, где и так болит. это там, где после раны кто-то все-таки учится держать руки при себе. И язык тоже.
Не знаю, получится ли у нас. Правда не знаю.